Подонок. Я тебе объявляю войну!
Шрифт:
— Яна, убери телефон, — велит ей француженка.
Она нехотя подчиняется. Но то и дело оглядывается на меня, и по ее выражению я примерно представляю, что она мне понаписала.
Соня тоже как на иголках. Вертится, одними губами шепчет, пытается что-то выразить жестами, кивком указывая то на Гордееву, то на меня, то на Яну. А я делаю вид, что не догоняю, и сижу с непроницаемой миной.
После урока Яна перехватывает меня, я даже выйти из кабинета не успеваю.
— Стас, тебе не кажется, что нам нужно
Наши молчком выметаются из кабинета, только Гордеева возится дольше всех. Ну и Соня моя, конечно, не оставляет подругу без поддержки.
Я усаживаюсь на столешницу.
— Ну, давай, поговорим, — соглашаюсь я, а сам палю за Гордеевой.
— А ты, Швабра, что встала? Уши греешь? Вали давай отсюда! — заметив мой взгляд, выкрикивает взвинченная Янка.
— Ян, давай только без истерик.
— А кто истерит? — выкатывает она глаза. — Я абсолютно спокойна! Просто не люблю, когда всякие стоят тут и подслушивают.
Гордеева, фыркнув, уходит.
Сонька крутится рядом с дверью, чтобы, видимо, никого не впускать, пока мы выясняем отношения.
— Почему у тебя телефон недоступен?
— Сел, — отвечаю честно. Даже достаю и демонстрирую мертвый экран.
Взглянув без всякого интереса, она спрашивает о том, что ее действительно тревожит:
— Стас, это правда, что вы приехали вместе?
— Ты про Гордееву? Правда.
— Как такое вообще возможно?! — тут же взвивается она. Почти кричит. — Я даже не знаю… У меня в голове не укладывается! Швабра и ты! Это какой-то бред! Абсурд! Стас, как ты мог пустить ее к себе в машину? А говорят еще, что она в твоем пиджаке была! Это так? Господи… Что происходит, Стас? Как эта… оказалась в твоей машине? Почему ты вообще с ней… С ней же никто не общается! Ей же… бойкот… Она же… швабра! Как ты мог?
Яну трясет так, что она заикается и часть слов проглатывает. И, очевидно, вот-вот разрыдается. В припухших глазах уже стоят слезы. Чисто по-человечески мне ее жалко, но дипломатия не мой конек. Я не знаю, как все объяснить. Да у меня самого в голове полный хаос.
— Ян, успокойся. В общем, прости, но давай со всем этим покончим.
Сморгнув, она несколько секунд смотрит на меня в полном недоумении. Потом переспрашивает с надрывом:
— Что значит — покончим? С чем — со всем?
— С нами. С нашими отношениями. Так яснее?
— Т-то есть… ты меня бросаешь?
У Яны мелко дрожит нижняя губа, а по щеке быстро прокатывается слеза.
Чувствую себя последней сволочью, но тем не менее говорю:
— Да.
— П-почему? — всхлипывает Яна. — Что не так? Все же хорошо было…
— Да не было хорошо… мне уже не было… — не в силах смотреть на ее несчастное лицо я поднимаю глаза к потолку. — Ян, ты прости меня. Я не хотел тебя обидеть. Нам правда было прикольно,
Я поднимаюсь, и Яна тут же цепляется за рукав, останавливая меня.
— Это из-за Швабры? Из-за нее ты меня бросаешь?
— Нет, — высвобождаю руку и иду на выход.
— Что у вас с ней было? — выкрикивает Яна сквозь рыдания. — Я имею право знать!
— Ничего у нас с ней не было. Успокойся уже, — отвечаю, не оглядываясь, не останавливаясь.
Прохожу мимо Соньки, и она вдруг украдкой мне подмигивает. Вроде как заговорщически. Качнув головой, типа, не придумывай, наконец выхожу в коридор.
48. Стас
Вторым у нас алгебра. Из-за разборок с Яной опаздываю на пару минут и с порога нарываюсь на злобный взгляд математика. Он вообще сегодня не в духе. Разговаривает со всеми через губу, а Гордееву демонстративно игнорирует. И я, кажется, догадываюсь, почему. Обиделся, видать, что вчера не пришла на его дурацкий кружок или куда он ее там зазывал.
Она, смотрю, сидит вся такая виноватая и понурая. А этот ее будто не замечает, хотя обычно весь урок только и слышно: Женя, Женя…
— Кто-нибудь знает, почему Яны сегодня нет? — спрашивает Арсений у наших.
— У нее заболела голова, она ушла после первого урока, — отвечает Сонька, как раз заходя в аудиторию.
— Поразительно безответственное отношение к учебе! — взрывается математик. — Хотим ходим, хотим — нет. Хотим опаздываем! А хотим вообще не приходим. И нет чтобы подойти предупредить, чтобы не ждали… Как будто это мне, черт возьми, надо!
Этот возмущенный спич явно адресован Гордеевой. Она тоже это понимает и еще больше опускает голову.
Весь урок Арсений так и ведет с обиженной миной, ни разу напрямую к ней не обратившись.
После звонка Гордеева сама к нему подходит. Что-то ему втирает, брови домиком сводит, руку к груди прикладывает. Оправдывается, фу. Смотреть противно. Давай, еще на колени бухнись.
Этот же павлин поджимает обиженно губы, но слушает ее. А затем даже начинает отвечать.
— Стас, ты идешь? — окликает меня Соня.
— Иди, я догоню, — раздраженно отмахиваюсь я, а сам нарочно медлю. Наблюдаю, как оттаивает обиженная физиономия математика.
Сонька многозначительно смотрит на меня, потом на Арсения и Гордееву, затем — опять на меня, прищуривается, но все-таки уходит. Чувствую, устроит мне сегодня допрос с пристрастием. Но почему-то абсолютно пофиг. А вот то, как Гордеева стелется перед этим дятлом… вот это бесит неимоверно. Аж злость берет.
Подхожу к ним и сообщаю Арсению:
— Я тоже еду на олимпиаду.
Математик переводит взгляд на меня.
— Что? — хлопает глазами. — Ты же отказался.
— Я передумал.