Полежаевские мужички
Шрифт:
— Да мне-то за что?.. Он сам себя воспитал…
После торжества люди вывалились на улицу, и бабушка, взгромоздив велосипед на плечо, шатко спустилась по лестнице.
— Ну, веди свою премию! — сказала она, выпрямляя скособоченное плечо.
Но ребята обступили Сережку со всех сторон, и у всех одна просьба:
— Дай прокатиться…
Бабушка прикрикнула на попрошаек:
— Сами заработайте — и катайтесь! — оттеснила опешившего Сережку от руля и повела велосипед сама.
Сережка побежал за ней сзади, как козленок.
— Жадина-говядина! —
Бабушка оглянулась, погрозила пальцем:
— Ой, Тишка, хоть ты и изменил голос, а я ведь сразу тебя узнала!
Тишка-переполошник юркнул в гомонливую толпу ребят, будто его и не было.
Бабушка грозила ему пальцем и выговаривала:
— А не ты ли, Тишка, больше всех насмехался, что Сережа за немужское дело взялся? Не ты ли его доярочкой обзывал?
Тишка отмалчивался.
— Да вижу, вижу тебя, нечего прятаться, — продолжала бабушка. — Дразниться — так первый, а теперь в товарищи насылаешься.
— Да я и дразниться не первый, — выбрался из толпы смущенный Тишка. Рубаха у него выехала из-под штанов, а он и не замечал этого. Ну, не зря же его прозвали переполошником. В панику ударится, так все на свете забудет и делается будто слепой.
— Ну, а какой, раз не первый? — не унималась бабушка.
— А по правде, дак второй только… Сначала не я обзывался, а потом уж я.
— Ох ты, «не я-а», — сказала бабушка, опрокинула велосипед на землю и пошла за крапивой, — зато ты самый надоедливый был…
Тишка мгновенно разгадал ее замысел, осушил рукавом под носом, невежливо показал Сережке язык и припустил к дому.
Бабушка пригрозила:
— Ну, прохвост, пого-о-ди! Заявишься к нам… — И уже для всех говорила: — Всякий труд уважителен. Ни над какой работой смеяться нельзя.
Сережка по ее голосу понял, что у нее на Тишку нет никакого зла, что она ради шутки устроила этот розыгрыш и что у нее сегодня расхорошее настроение. Да и в самом деле, за что на Тишку сердиться? Тишка маленький, бестолковый, осенью только в первый класс пойдет. А дразнился он без всякого умысла. Другие ребята засмеялись, и он подхватил, как попугай. Теперь вот, после премии-то, никто и словом не попрекнет Сережку. А раньше Сережка сам себя и то стыдился. Ну-ка, не позор ли, за женское дело взялся — коров доить. Будто мужской работы в деревне нет — около машин крутиться или топором на стройке стучать. Сережку же к лошадям да коровам тянуло.
Нет, не зря бабушку председатель благодарил. Велосипедом не Сережку надо было премировать, а ее. Только какая бабушке от велосипеда услада? Сережке бы и отдала его все равно.
А началось-то с нее все…
Прошлым летом Сережкину маму увезли в район на совещание передовиков сельского хозяйства. Доить коров вместо нее занарядилась бабушка. Сережка за ней и увязался.
Бабушка сначала будто и не замечала его. А потом уж, когда поле прошли и по лаве перебрались через реку на другой берег и когда вот
— Ой, а ты-то куда?… Нет, Сережа, пока не стемнело, поворачивай домой.
— Ага, поворачивай, какая умная! — не согласился Сережка. — А дома-то еще темнее будет.
— Дак ты у меня не в кормушках же ночевать станешь. Я ведь долго прообряжаюсь.
— Долго, зато без долгу, — по-взрослому отшутился Сережка, не отставая от бабушки.
Уж он-то знал, что бабушка Ульяна поворчит, поворчит да сама же и возьмет его за руку. Не первый раз.
— Сережа, ты ведь маленький, — не сдавалась бабушка. — Руки надсадишь. Ну-ко, легко ли коров-то доить!
У него тогда еще и в мыслях не было — под корову садиться, — а она уж вела разговор такой, будто он каждый день только то и делает, что на дойку бегает. Сама же, выходит, и натолкнула его на мысль.
Сережка сначала не решался попросить у нее подойник. А натаскал в кормушки травы, сменил у коров подстилку, и вроде бы делать стало нечего. А бабушке еще оставалось доить пять коров.
— Бабушка, давай помогу, — предложил неуверенно.
А она как должное приняла, не заметила даже его растерянности.
— Ты, Сережа, под Ульку-то не садись: Улька тугомолокая, не продоишь ее… А вот Красотка у меня хороша… У этой к вымени не успеваешь притрагиваться, молоко само струйкой бежит.
Бабушка подставила к боку коровы скамейку, подала Сережке ведро:
— Ну, садись.
Ведро было широкое, меж колен умещалось с трудом. С ним, с пустым-то, мука сидеть, а полное не удержать ни за что. Верхний срез подойника доставал Сережке до подбородка — и вымени из-за ведра не видать, хоть на ощупь работай.
— Ну, доярочка-то у нас какая! — засмеялись во дворе женщины.
И Сережка сник: узнают теперь ребята, не дадут и проходу.
— Нет, бабушка, я не буду, — встал он со скамейки.
— А чего такое? — не поняла она.
Доярки сначала смолкли, а потом навалились на Сережку:
— Ага, тяжелым наш хлеб показался? То-то… Вы, мужики, всегда так: что потяжелее — бабам. А сами — за баранку, там знай крути, а машина и без вас дело сделает.
— Да что вы, бабы, на него напустились? — заступилась за внука бабушка. — Он у меня от тяжелого никогда не бегал. Если хотите знать, так он и дома доит корову. И еще побойчей меня у него выходит.
Тут бабушка не привирала. Дома Сережка если не каждый вечер, то через день — это уж точно — замещал бабушку во дворе; ей надо то квашонку замешивать, то полы мыть, а Сережка всегда свободный. Да ведь дома, кроме бабушки, его под коровой никто и не видел, а на ферме он сразу попал на глаза всей деревне — хоть сквозь землю теперь проваливайся.
— Побойчей, говоришь? Ну, дак, а в чем дело тогда? — спросили доярки.
— Ведро велико-о, — стал оправдываться Сережка.
— Ну, это не беда… А мы уж думали, спасовал…