Рассказы
Шрифт:
Все присутствующие перекрестились, а затем, завершив сход, разошлись по эскадронам. Мы с моим другом Сергеем Михайловским возвращались среди всеобщего оживления, боясь нарушить наше молчание неважными словами. Перед тем, как расстаться я обнял его и сказал:
– Бог нам в помощь! Береги себя, Серж!
– И ты, Петруша, уж постарайся! – отвечал Сергей.
Построив эскадрон, я объявил задачу и лично проверил амуницию молодых рекрутов. Немного погодя раздались звуки трубы, и мы тронулись.
Выступив из леса, мы увидали слева себя
– Эскадро-о-он! В атаку-у-у! Марш!!
И, набирая скорость и рассыпаясь на ходу, мы понеслись навстречу судьбе. Впереди нас ждала стена тяжелой конницы баварцев, и если мы дадим им разогнаться нам навстречу, столкновение будет ужасным для нас. Слившись с конем и отставив саблю, я слышал только сосредоточенный стук копыт и нарастающее «Ура!» Вот уже стало возможно различить танцующих под всадниками коней, и было непонятно, сорвутся они нам навстречу или встретят пиками. Секунда, другая, третья... Быстрее, быстрее! Ну же, ну! Еще немного, еще! Вот, вот, сейчас!..
И тут мы сшиблись!
Отбив вытянутую навстречу мне пику, я влетел в неприятельский строй и закрутился, отмахиваясь от пик и увертываясь от палашей. С меня сбили кивер и чуть не опрокинули наземь, но я рвался вглубь рядов, прокладывая путь другим. Вдруг я увидел, что мой Буян идет грудь в грудь на огромное, больше себя вдвое, чудовище, и тот, который на нем сидит, уже приготовился обрушить на меня свой палаш. Я едва успел кинуть коня на другую от палаша сторону, как вдруг удар по голове затмил мне белый свет…
…Когда я открыл глаза, то увидел над собой низкий, плохо освещенный потолок. Пахло избой и лекарством. Я хотел спросить, где я, но вместо этого застонал. Тотчас же передо мной возникло чье-то лицо и надвинулось на меня. Наверное, фитиль стоял неподалеку от моей головы, потому что скудный свет упал на это лицо, и я смог различить милые черты, большие темные глаза и тонкую шею, уходящую в круглый воротничок темного платья. Я смотрел на них и шевелил губами, силясь попросить воды. Лицо пропало и почти сразу возникло вновь, протягивая руку и подставляя мне к губам что-то твердое. Почувствовав на губах влагу, я потянулся к ней и тотчас же застонал от боли в голове. Уронив голову, я бессильно закрыл глаза.
– Голубчик, голубчик, не спешите, отдохните! Как хорошо, что вы очнулись! Господь услышал мои молитвы, и теперь вы поправитесь! – донесся до меня взволнованный шепот, и легкая прохладная рука легла на мой лоб.
– Жар ушел, вот и хорошо, теперь вы
Я снова открыл глаза и, вглядываясь в ее лицо, произнес, желая узнать, чем кончилось сражение:
– Как?..
Женщина меня поняла, расцвела и зашептала:
– Все хорошо, голубчик, все хорошо! Мы не уступили! К несчастью много человек погибло, очень много, но у вас только рана на голове, и вы непременно поправитесь! Теперь вам надо отдыхать, вам надо поспать, спите, пожалуйста, я буду рядом!
Я глядел в ее огромные, как у богородицы, глаза и не мог понять – она ли плачет, или это дрожат мои слезы. Я тихо улыбнулся, и веки мои сомкнулись.
…Очнулся я оттого, что кто-то тормошил меня за плечо и говорил, заглядывая в лицо:
– Гражданин, гражданин, что с вами? Вам плохо?
Я приподнял голову, повел глазами и увидел перед собой пляшущее морщинистое лицо с растрепанными седыми прядями.
– Что с вами? Вам плохо? – повторяла сухонькая старушка, придерживая меня за плечо. Ее небольшие потухшие глазки смотрели на меня внимательно, но без лишнего чувства.
Ничего не говоря, я попытался оглядеться.
Я сидел на тротуаре, привалившись спиной к стене напротив того места, где улица Маяковского впадает в Невский проспект. Немного кружилась голова. Мимо меня, не сбавляя шаг, шли и шли люди, на секунду задерживая на мне свой взгляд. Я оперся руками и подтянул тело повыше.
– Может, валидолу? – вглядывалась в меня старушка.
– Нет, спасибо, не надо…
– Может, скорую вызвать?
– не унималась она.
– Нет, ничего, сейчас пройдет. Просто, голова закружилась.
– То-то я и смотрю – идет человек, идет и вдруг к стенке, да по стеночке-то вниз, как раненый… Точно уже хорошо?
– Да, да хорошо, уже хорошо. Главное, хорошо, что успел Невский перейти, а то бы завалился на переходе…
– Да, это хорошо, - согласилась старушка, внимательно глядя на меня.
Так мы и беседовали с ней – я, сидя на тротуаре и глядя на нее снизу вверх, она, продолжая склоняться надо мной, будто не до конца веря, что помощь мне больше не нужна.
…Если вы когда-нибудь решите пересечь Невский проспект, знайте, что я это уже сделал.
Мой папа – гей
Меня зовут Аркадий, мне десять лет.
Я живу с папой и бабушкой. Мамы у меня нет. Она умерла. Родила меня и умерла. Поэтому я совсем ее не помню. Но у меня есть бабушка и дедушка – ее мама и папа, которые меня любят. Папина мама меня тоже любит и зовет Кашенька. Я ненавижу мое имя с тех пор еще, когда девчонки в садике дразнили меня «Аркашка-какашка». Но теперь мне все равно, потому что я сижу за столом и делаю вид, что делаю уроки, а на самом деле думаю про письмо, которое хочу написать, перед тем как заболею и умру. Потому что мой папа – гей. Что такое гей, я узнал вчера.