Жизнеописания прославленных куртизанок разных стран и народов мира
Шрифт:
– Отчего ты не хочешь с нами плясать? сказал мне негр.
– Потому что не хочу! отвечала я.
«Это была причина для меня, но не для Мальгаша; и вот, смеясь своим грубым смехом, он хотел меня заставить вмешаться в сэга – адскую африканскую кадриль, которая продолжается до тех пор, пока у танцующих начнут подкашиваться ноги.
«Я отбивалась, кричала, плакала; но Мальгаш не беспокоился ни моими криками, ни моими слезами.
«Внезапно, так что я не имела времени заметить кто так кстати подоспел мне на помощь, сильный удар кулаком в лицо достался моему плясуну.
«Он отскочил, испуская рычания,
«Второй удар заставил его упасть посередине сэга.
«На этот раз он воздержался от нападения. Негры вообще трусливы. Мальгаш, не думая больше о мщении, отправился в другое место искать себе танцовщицу?
«Между тем тот, кто защитил меня, был тоже негр. Но, какая разница между ним и Мальгашем! Последний был негр из Занзибара, высокий ростом, с кавказским типом лица. Его звали Платоном. Он уже несколько недель принадлежал моему хозяину, который купил его для присмотра за лошадьми.
«Я удалилась на несколько шагов; он подошел ко мне, и вполголоса на местном креольском наречии, весьма странном, хотя не лишенном ни сладости, ни приятности, сказал мне:
« – Вот как я буду поступать со всеми, кто будет вам надоедать, мамзель Изабо,
« – Благодарю вас, Платон.
«– О! вам не за что благодарить меня. Как только я увидел вас в первый раз, мое сердце и рука моя принадлежали уже вам!.. Вы так прекрасны!
«Мне в первый раз говорили, что я хороша собой. Это тем больше доставило мне удовольствие. Платон повторял мне это еще раз двадцать, провожая меня домой. Я не упрекала его за то, что он повторяет.»
«Он любил меня; я его тоже. Если я была хороша, то и Платон был прекрасен.
«С этого вечера по воскресеньям и в праздничные дни я ходила прогуливаться по городу или в лесу, уже не с Зарой, а моим любовником, – с будущим моим мужем, потому что Платон хотел на мне жениться. Господин был добр он согласился бы соединить нас.
«Между тем, быть может, из кокетства или по предвидению той участи, которая меня ожидала, каждый раз, когда он предлагал мне отправиться вместе объявить господину о проекте нашей свадьбы, я находила предлог, чтобы отдалить это событие,
« – Мы еще недовольно знаем друг друга, говорила я. – Притом же я слишком молода для замужества.
«Платон ждал терпеливо, ибо за недостатком положительного доказательства моего желания как супруги, я давала ему их каждый день тысячу, как любовница.
«Каждый день мы менялись нежными клятвами, и без счета пламенными поцелуями.
«О! только поцелуями! Платон сберегал неприкосновенным свое счастье для брачной ночи… Это он говорил мне… и я не совсем понимала, что он хочет сказать, хотя и делала вид, что очень хорошо понимаю. Бедный Платон! его уважение было ошибкой!..
«Наша любовь продолжалась около трех месяцев, когда приехал в Сен Дени двоюродный брат нашего хозяина, француз, изящный молодой человек, по имени шевалье Дерош.
«Шевалье Дерош, растративший во Франции половину своего состояния, явился в Бурбон, поправить его, возделывая сахар и кофе.
«Г. Лагранж взялся помочь ему в этом деле, не только советами но и кошельком. С помощью своего двоюродного брата шевалье уже купил себе поместье, даже и невольников.
«Но, именно, накануне того дня, когда он
«Мы были погружены так глубоко в наш немой разговор, что тогда только заметили их, когда они, так сказать, почти нас касались.
«Взрыв хохота шевалье привел нас в себя.
«Но г. Лагранж не смеялся; он побледнел и нахмурил брови.
«– Господин!.. пробормотал Платон, полагая что настал час для объяснения.
« – Молчи, негодяй! с гневом крикнул Лагранж. – Убирайся отсюда.
«Платон удалился, склонив голову.
« – Как, Изабо! продолжал господин – ты, которую я считал благоразумной, ты не подумала, что моя дочь могла прогуливаться здесь и увидать то, что мы видели! О! это очень дурно! Очень дурно с твоей стороны! Я очень недоволен тобой!..
«Я не произносила ни слова, сконфуженная и раскрасневшаяся».
«Шевалье внимательно смотрел на меня.
« – Есть средство, кузен, сказал он, – помешать Изабо снова впасть в ту же ошибку. Уступите ее мне.
«– Честное слово, вы правы, шевалье. Я сердит на нее, потому что она почти родилась в моем доме; я был к ней привязан; но так как она недостойна моего расположения, то дело кончено: она ваша.
«Почему, услыхав эти слова, не поспешила я сказать г. Лагранжу того, что в течение трех месяцев Платон тщетно упрашивал меня позволить сказать ему. Виновная как любовница, я, конечно, была бы извинена, как невеста.
«Почему же молчала эта невеста? почему?
«Тот же тайный инстинкт будущего, помешавший мне уступить желанию Платона, остановил меня и в эту минуту.
«Я любила, очень любила Платона!.. И если правда, что я не вся отдалась ему, так только потому, что он имел деликатность не требовать от меня.
«Но я объяснила себе потом, чего не могла объяснить тогда: если я по склонности была расположена сделаться его любовницей, то по рассудку я не желала быть его женой. Я предвидела, что меня ожидает лучшая участь.
«Это убеждение так утвердилось во мне, что увидав Платона вечером, я ни слова не сказала о решении, принятом господином на мой счет. Управитель без сомнения заранее получил приказание, ибо, чтобы разлучить нас, он в тот же вечер послал Платона в Сен Бенуа, за восемь лье от Сен Дени. Он находился еще в отсутствии, когда на другой день утром я отправилась с новым господином и тремя или четырьмя другими невольниками в Сен Поль. Я узнала уже через несколько недель, что по возвращении домой, узнав от г. Лагранжа о продаже меня его двоюродному брату, он пришел в такую ярость, что его были принуждены привязать к блоку или, попросту, посадить на цепь. Так как на цепи он постоянно повторил, что раз освободившись от своих желез, он во что бы то ни стало отыщет меня, то г. Лагранж дабы помешать сближению, которое могло не понравиться его двоюродному брату, а также для того, чтобы не употреблять особенной строгости с невольником, которой до этого дня кроме похвалы ничего не заслуживал, продал его в колонию Иль де Франс. Удаленный от меня на расстояние двадцати пяти морских миль, было вероятно, что мой любовник успокоится.