Золотая кровь
Шрифт:
Университетский квартал располагался уже за воротами Голубого холма, и на коляске туда бы пришлось ехать довольно долго. Но если спуститься на подъёмнике, то можно управиться за два часа.
– А ты прав, Эмерт. Молодец! Сначала мы заедем в сенат, а потом уже на обратном пути разделимся. Тогда, Морис, нам не придётся спускаться на Средний ярус, и мы всё успеем.
В сенат?! Проклятье!
С одной стороны, ей удалось отделаться от университета и полиции, с другой — всё снова висело на волоске. И, пока она думала, как бы естественнее изобразить недомогание, Морис, который что-то перебирал
– Смотри, хефе, это тот, кого видела сеньорита Оливия в кабинете дона Алехандро. Сеньор Доменик нарисовал с её слов. Тебе не знакомо это лицо?
Сеньор де Агилар взял листок в руки и повернул к себе, но Эмбер всё же успела разглядеть лицо на портрете. Высокие скулы, тонкий, чуть искривлённый нос, волосы коротко острижены на висках, а чёлка зачесана на манер завсегдатаев с богемной улицы Руж-Аньес. И она поклялась бы, что видела этого человека раньше. Вот только где?
Она помнит всё. Всё, что видела или слышала, всё, что чувствовала, и любой другой человек сошёл бы с ума от всех этих воспоминаний, но у эмпатов всё иначе. Воспоминания, как песчинки, наносятся волной на берег, покрывая одна другую и образуя дюны. И если ты что-то хочешь найти в этих дюнах, то это можно сделать, просто нужны время и силы. А вот силы она всегда расходовала очень экономно. И поскольку Эмбер было всё равно, кто этот человек на портрете, то она не стала напрягаться.
– Нет, Морис, я его не знаю, – Виго протянул листок обратно. — Да и откуда? Меня не было здесь столько лет. Я мог бы не узнать даже тех, с кем был когда-то знаком. А в этом человеке нет ничего примечательного.
– И в доме его никто не знает. А, кстати… Ты, чико, – Морис вдруг повернулся к Эмбер и показал ей портрет, – что бы ты сказал про этого человека?
– Да ничего, эрр Морис, – пробормотала Эмбер, пожимая плечом. — Много ли скажешь просто по лицу? Ну, может, он какой-нибудь художник или поэт…
– Поэт?! — в один голос переспросили сыщик и сеньор де Агилар и посмотрели на неё так, что Эмбер даже впилась пальцами в обивку сиденья.
– Да я не…
Вот же, ляпнула опять что-то не то!
– Погоди, погоди, – сеньор де Агилар поднял руку в успокаивающем жесте, – не пугайся. Просто скажи мне, Эмерт, почему ты решил, что он поэт? Это важно, скажи, что тебя натолкнуло на эту мысль?
– Ну… его волосы.
– Волосы? — переспросил Морис. — А что с ними?
– Такие причёски бывают у щёголей с улицы Руж-Аньес. Это такая улица в Тиджуке, там живут всякие поэты-художники, музыканты и артисты. Там торгуют картинами и дают представления. И много комнат сдаётся внаём. И если хочешь сойти за своего, то нужно непременно носить зуав* и отрастить длинную чёлку. А чтобы волосы не падали на лоб, они мажут их ароматной помадой с корнем ириса, розовым перцем и корицей. Ну, вообще с благовониями. Поэтому волосы лежат таким вот смешным валиком, как на рисунке. Там, на Руж–Аньес, даже лавка есть с этими помадами. И у зуава на портрете нет воротника, а по краю узор тесьмой. Иберийцы носят другие — болеро с воротничком и золотым шитьём.
– Эмерт! Да ты просто находка! — воскликнул сеньор де Агилар, хлопнув рукой по колену.
Он посмотрел на Мориса так, будто хотел добавить: «Я же говорил!» Но сыщик даже не заметил этой интонации.
– Так вот, чем она пахла, – пробормотал Морис, порылся в своей папке
Эмбер принюхалась. Да, это он. Запах помады для волос. Основа из белого воска, немного камфоры, корень ириса, бергамот и пачули. Эту смесь для помады делает мастер-каджун Франсиско из маленькой лавки в Тиджуке. Ещё он делает мази и притирки, и у него она покупала отличное масло для замков. Хм… Но такие подробности вслух озвучивать, конечно же, не стоит. Хватило с неё и вчерашнего ляпа с серебром.
– Да, запах похож на помаду, – ответила она, перевернула карточку и увидела на ней знак в виде солнца.
Пальцы тут же налились холодом и едва не выронили белый кусочек картона. Сердце дрогнуло и сжалось. Эмбер сглотнула, протянула карточку обратно и, спешно отведя взгляд, принялась смотреть на цветущие изгороди, за которыми скрывались особняки Лазурного холма.
– Кстати, Эмерт, а может, ты что-то знаешь и про этот символ? — спросил сеньор де Агилар, забирая карточку у Мориса из рук и поворачивая к Эмбер. — Посмотри внимательно.
Она снова коротко взглянула и покачала головой.
– Нет, сеньор. Я не знаю, что это.
– Хорошо. Сегодня, когда вернёмся, поищешь в библиотеке геральдический альбом отца. Возможно, в нём будет этот символ. Нам нужно выяснить, что он означает.
– Хорошо, сеньор, – кивнула она и снова отвернулась.
*Зуав — жакет. Плотно облегающая куртка, без воротника, заканчивающаяся немного ниже талии, отделанная контрастной лентой (обычно красного цвета).
Глава 26. Сенат
…В кабинете отца царит особая атмосфера — тишины, благовоний, запаха книг и мягкого зелёного света, проникающего сквозь высокие окна, за которыми раскинула свои ветви огромная сейба.
Шкафы красного дерева заполнены книгами, рукописями и манускриптами, скелетами животных, гербариями и бабочками, наколотыми на шёлковую ткань. Бабочки томятся под стеклом, и под каждой из них на полоске белой бумаги тончайшим пером выведено имя — отец даёт им названия и вносит в каталог. Из каждой экспедиции в сельву* отец привозит что-нибудь ценное с точки зрения науки. Легенды ольтеков, амулеты, редкие растения или насекомых. В этот раз он привёз из верховьев риоде ла Брумы целый ворох записей — иероглифы с пирамид, голубую орхидею необыкновенной красоты, которую поместил в стеклянную колбу, и золотое украшение.
Солнце, в центре которого смотрит вертикальным зрачком большой янтарный глаз.
– Что это? — спрашивает Эмбер и берёт украшение в руки.
– Это символ бога Теолькуна — бога солнца, – мягко говорит отец, – ольтеки верят в то, что он даровал всем людям жизнь и спасение. В их религии он такой же спаситель, как и в нашей. Только пожертвовал он не своим сыном, а своим сердцем. Хотя… тут тоже у меня ещё есть вопросы. Сейчас я как раз заканчиваю расшифровывать иероглифы, ещё немного, и скоро мы сможем читать на их языке. Хотя многое и было уничтожено, но кое-что можно узнать из записей, оставшихся на стенах пирамид, на камнях…