Цеховик. Книга 1. Отрицание
Шрифт:
Боюсь, что понимаю, капитан…
Он нажимает на кнопку на столе и в комнату входит милиционер.
– Зарипов, – говорит он. – Отведи подозреваемого в камеру.
– Есть, – отвечает тот. – Пройдёмте.
Серьёзно? В камеру? Шутите что ли?
Капитан опускает голову и снова погружается в изучение материалов.
Зарипов ведёт меня по коридорам и спускает в подвал. Открывает дверь и я оказываюсь небольшом холодном помещении с маленьким окошком, бетонным полом и деревянной лавкой.
Приплыли, товарищи…
10. В милицейских казематах
Тут, конечно,
Вряд ли он полный отморозок, чтобы перевозить меня в гараж и держать в погребе. Мама не знает, куда я пошёл, а дядя Гена крокодил распространяться не будет… Стало быть, небольшой запас времени у них имеется.
Что может понадобиться от школьника? Сам он ничего не может в силу своей юности. Связей нет, материальных ценностей нет, только духовные. И то скрытые от посторонних взглядов. Значит нужно что-то от родителей. Выкуп? Сейчас не те времена, это уж откровенным дебилом надо быть.
Тогда что? От отца, лежащего в реанимации, вряд ли что-то понадобится. Он даже живёт пока в казарме. От мамы… Она инженер в НИИ, денег куры не клюют. Не смешите меня. Значит что-то другое. А это другое может быть она сама. Ну, например, Рыбкин хочет на неё поднажать, предложить вытащить меня из передряги взамен на любовь, благосклонность или половую близость.
Тьфу… Как представлю… Бедная мама. Но здесь тоже что-то не сходится. Не похож этот капитан на того, кто прогибается под Рыбкина. Скорее, наоборот. И не скорее, а однозначно. Это из поведения их обоих вполне ясно видно.
И что у нас остаётся? Капитан чего-то хочет от мамы? Интересно, они знакомы вообще? Я закрываю глаза. Холодно, зараза. Дубак. Сейчас бы поспать, а тут такая некомфортная обстановочка.
Да вообще, обстановочка вокруг меня сложилась нездоровая какая-то. Либо слишком много во мне энергии молодости, от которой меня прям-таки распирает, либо как-то неудачно я зашёл. Проблем у меня и там, в собственном «часовом поясе», хватало. А получается, от одних ушёл к другим. Хотя разница есть, конечно, и существенная. Вот здесь я сейчас все сложности раскидаю и буду себе жить-поживать да добра наживать.
Да? Я даже сажусь на лавке. А что я делать буду? В принципе. Чем займусь в этой жизни? Буду прожигать юность, утопая в наслаждениях? Чем не занятие, вообще-то? Получить новую молодость, новую жизнь и не пользоваться её радостями? А может мне в монахи пойти?
Можно и в монахи, это как пойдёт. Но дело не в прожигании жизни, получать радости никто не запрещает. Но кем я стану, зная к чему всё катится? Скоро дорогой Ильич ту-ту, и понесётся воз под откос. Да он и сейчас уже несётся. Надо остановить? Или, может быть, ускорить падение? Некоторые вон до сих пор на Горбачёва молятся. Он же им свободу открыл. Раньше-то они несвободные были, а при Михал Сергеиче освободились, понимаешь…
Несколько лет, конечно, у меня имеется, но стать членом ЦК за это время я не успею, тем более генсеком. Мда… Это ирония, если что. Опять в менты податься? И что, знания мне помогут? В чём именно? Подличать и крышевать коммерсов я всё равно не буду. И опять заработаю себе язву и врагов? Неизвестно даже, смогу ли я снова добиться даже того положения,
Думай, Брагин, думай, как ты жить собираешься и чего добиться хочешь. Времени у тебя совсем чуть-чуть остаётся. Сейчас вот школу закончишь, и…
Мои размышления прерывает звук отпираемого замка. Дверь открывается и в помещение входит капитан. Тот же самый Зарипов, что отконвоировал меня сюда, заносит стул и ставит посреди камеры. Капитан присаживается и смотрит на меня.
– Ну что, Брагин? – задумчиво произносит он. – Чего делать с тобой?
– Понять и простить, – хмыкаю я.
Капитан улыбается.
– Понять и простить? Это можно, конечно. Джагиров Валерий Викторович, Джага то есть, человек крайне неприятный. Сейчас он в тяжёлом состоянии находится в больнице. Боюсь, общество от него ничего доброго не получит, наоборот, будет кормить, одевать и пытаться перевоспитать, или вот, лечить, к примеру. А он отплатит чёрной неблагодарностью. Но это я так думаю. Может быть, и ты так думаешь, но есть ведь закон, правда? А вот его мы нарушать никак не имеем права.
– Не имеем, – соглашаюсь я. – Но нарушаем. Вы то есть, не я, не подумайте.
– Я? – удивляется он. – Ну ты и гусь, Брагин. Лапчатый. Это как же я закон-то нарушаю вместо тебя?
– Так я же несовершеннолетний. Так? Законных представителей не пригласили. Нет ведь? Протокола задержания нет? Тоже нет. Нарушили вы мои законные права? Конечно, нарушили. И что из этого вытекает?
– Жалоба что ли? – притворно пугается капитан.
– Жалоба и должностные взыскания. А рука у нас пролетарская, ух, какая тяжёлая. Вы, кстати, не представились. Не звать же мне вас дядей Толей. Хотя, почему нет? Разговор у нас, я вижу, принимает несколько неформальный оборот.
– Зови Анатолием Семёновичем.
– А фамилия?
Капитан качает головой:
– Артюшкин.
– Нет, ну просто, вы обо мне всё знаете, а я о вас ничего. Рассказывайте, Анатолий Семёнович, чего у вас на сердце.
– Печаль у меня на сердце, Брагин, печаль. Толковый ты парень, вон даже в процессуальных тонкостях разбираешься, а ведь пойдёшь на зону. Кстати, про нарушения УПК, я тебе так скажу. Это у тебя последствия сотряса, наверное. О чём ты вообще говоришь? Ты же не был здесь никогда. Хоть у дежурного спроси, хоть у Зарипова. Они же тебя в лицо не видели. И я тебя тоже никогда не видел. Никто тебя не задерживал и под стражей не держал. Поэтому и мать твою не вызвали. Ты чего, фантазёр? Но не переживай, когда мы делом твоим займёмся, мы всё сделаем по букве закона. Комар носу не подточит, все формальности соблюдём. Понимаешь?
Ну да, понимаю, как не понять. Ладно, дядя Толя, давай, озвучивай, чего желаешь. Можно было и без циркового представления выложить печаль свою, прямым текстом.
– В общих чертах, – говорю я.
– Ну я тебе деталей набросаю тогда. В новогоднюю ночь на тебя совершили вероломное нападение. Несовершеннолетний хулиган. Отвратительная личность. Он, кстати, твоего же возраста, ровесник. Он покушался на твою жизнь, хотя это ещё не сто процентов. Но тут появился военный, твой отец. Он заслонил тебя от смертельного удара, принял огонь на себя. Подозреваемый… да какой он подозреваемый, будем называть вещи своими именами, преступник, испугался того, что совершил. Ещё неизвестно, тебя он, может быть, только попугать хотел, понимаешь? Ты следишь за ходом мысли?