Из Астраханской губернии
Шрифт:
— Можетъ быть, и станутъ.
Когда я на другой день проснулся и вышелъ на палубу, пароходъ уже быстро шелъ внизъ по Волг, и при попутномъ втр мы длали около двадцати верстъ въ часъ, какъ мн говорилъ мой хозяинъ — машинистъ.
Пассажиры палубные, пьющіе чай, и нкоторые каютные уже напились чаю; я попросилъ подать для меня самоваръ на палубу. Мой попутчикъ сильно противъ палубы возставалъ, но я ршительно ему объявилъ, что буду пить чай на палуб, и ежели онъ хочетъ со мной пить, то и онъ долженъ пить на палуб, а не желаетъ — какъ знаетъ.
— Вы кушайте на палуб, наконецъ, ршился онъ: — =- а я посл въ кают.
— Какъ знаете.
— Пусть онъ пьетъ чай на палуб, а мы съ тобой вмст буденъ пять, сказалъ онъ своему товарищу: — возьмемъ самоваръ въ каюту, тамъ и напьемся!
Мн
— Святой человкъ! сказалъ мн еврейчикъ, подсаживаясь ко мн.
— Кто святой человкъ? спросилъ я.
— А вотъ онъ святой человкъ, отвчалъ онъ, указывая на качающагося жида.
— Почему же онъ святой?
— Все читаетъ.
— Что читаетъ?
— Святыя книги все читаетъ.
— Чего же онъ мотается изъ стороны въ сторону? сидлъ бы смирно.
— Безъ этого нельзя.
— Отчего?
— Безъ этого ничего не выйдетъ.
Посмотрлъ я на этого святаго я подумалъ, что ежели этотъ жидъ святой, то на земл совсмъ нтъ гршныхъ людей: онъ былъ грязенъ, на лиц ясно было написано одно только ханжество, лицемріе и больше ничего… Непріятно было на него смотрть даже: мой собесдникъ былъ немногимъ лучше святаго человка. Онъ началъ-было еще со мною говорить, я не охотно ему отвчалъ, и онъ отошедъ отъ меня.
— Послушайте, сказалъ я, обращаясь въ козаку зеленой-шуб: — подсядьте ко мн, давайте вмст чайкомъ побалуемся: вдвоемъ все веселе.
— Благодаримъ покорно за чай: мы уже напились, отвчалъ козакъ: — а такъ посидть можно; разумется, ничего не длаешь, одному скучно, добавилъ онъ, подсаживаясь поближе ко мн.
— Тутъ и дло будетъ: чай будемъ пить; а это дло не будетъ мшать намъ съ вами и поговорить — все веселе.
— Извольте, извольте…
— Кушайте, сказалъ я, наливъ чашку чаю, и подвигаясь къ нему поближе.
— Что этотъ человкъ все читаетъ молитвы? спросилъ я, указывая на качающагося чтеца.
— Жидъ!..
— Что же, что жилъ?
— Одно слово: жидъ!..
— Вдь и между евреями есть много людей хорошихъ; что же, что онъ еврей?
— То еврей, а это жидъ!..
— Я васъ не понимаю…
— Я въ Вильн служилъ, а Вильна — жидовская сторона… Тамъ я на жидовъ насмотрлся: есть тамъ еврея, что и русскому не уступятъ; есть честные, на своемъ слов тверды!.. А те есть жиды!.. Какъ есть жиды!..
— Да вдь вы были въ Вильн, стало быть знаете, что жиды и евреи одинъ народъ?
— Одинъ и не одинъ!..
— Какъ не одинъ?
— А вотъ видите того человка? спросилъ онъ меня, указывая на козака-шута, который скоморошничалъ передъ кучей армянъ, одобрявшимъ его громкимъ смхомъ.
— Вижу.
— Что онъ за человкъ?
— Вашъ донской козакъ, отвчалъ я:- на немъ и шапка и шинель козацкія…
— По одеж еще не простой козакъ, перебилъ онъ меня: — по платью видно… видите, у этого человка на погонахъ-то что нашито? По одеж, онъ старшій урядникъ.
— Стало быть, козакъ?
— Нтъ, не козакъ!..
— А кто жь?
— Холопъ, шутъ, скоморохъ!.. Какъ хочешь назови!.. А только козакомъ его назвать нельзя.
— Разв между козаками и совсмъ нтъ дурныхъ людей? спросилъ я.
— Какъ не быть!..
— Ну, а этотъ…
— То дурной человкъ, да не холопъ! запальчиво проговорилъ козакъ зеленая-шуба: — холопъ не козакъ!.. Козакъ всякъ самъ себ атаманъ!… Вотъ что!..
— По вашему выходитъ, что и жидъ не еврей? спросилъ я, перебивая толки о козак.
— Не еврей!
— Оно, пожалуй, и правда ваша, сказалъ я усмхаясь: — не всякій козакъ — козакъ.
— Вотъ и этотъ шутъ, подтвердилъ зеленая-шуба: — этотъ шутъ — холопъ, а не козакъ.
Мы напились чаю, отдали самоваръ моимъ попутчикамъ, а сами остались на томъ же мст и продолжали между собою калякать, кажется, обо всемъ.
— Ошибиться всякому можно, говорилъ мой козакъ:- вс люди гршны.
— Разумется.
—
— Случается и это.
— Да вотъ старики разсказываютъ: въ какомъ-то царств, не то въ королевств, жилъ богатйшій купецъ. Похалъ онъ на ярмарку, продалъ товары и детъ домой, а денегъ у него много: кожанная киса за пазухой, а въ той кис десять тысячъ золотыхъ книгъ. халъ, халъ — все киса цла; сталъ подъзжать къ своему городу и оброни изъ за пазухи кису съ золотомъ. Пріхалъ домой, хвать — кисы нтъ!.. Сейчасъ заявилъ кому слдуетъ: киса съ золотомъ пропала!.. А за тмъ купцомъ слдомъ халъ мужикъ… такъ мужиченко, плохенькій съ виду… халъ мужикъ, да и нахалъ на кису съ золотомъ, Поднялъ… „Что я съ этой казной буду длать? еще и пропадешь совсмъ, думаетъ мужикъ, лучше заявлю находку эту кому тамъ слдуетъ“. Пріхалъ мужикъ въ городъ, прямо къ городничему, что-ли, по вашему, или къ губернатору. — „Нашелъ, говоритъ, канву: обронилъ кто, знать.“ — Сейчасъ послали за купцомъ. — „Ты потерялъ кису съ золотомъ?“ — „Я, говоритъ купецъ.“ — „Какая киса была?“ — „Кожанная, жолтая, такъ, али красная, съ такими-то и такими мохорчиками“. — Такъ… посмотрли на кису, киса такая, какъ купецъ сказалъ. — „Гд ты кису потерялъ?“ спрашиваютъ купца. — „Въ такомъ-то и такомъ мст“. Позивали мужика. — „Въ какомъ мст нашелъ кису?“ — „Въ такомъ-то“. — И то купецъ правду сказалъ. — „Твоя киса?“ спрашиваютъ купца, да и положили кису на столъ. — „Моя!“ обрадовался купецъ. „Такъ изволь получить, говорятъ купцу, а мужика наградить, какъ законъ велитъ“. — Купецъ знаетъ: по закону мужику какая такъ часть слдуетъ; мало ему стало изъ пропадшей казны мужику отдлить. — „Надо, говоритъ, сперва казну сосчитать“. — Сосчитай, говорятъ ему. — Сталъ купецъ казну считать; сосчиталъ. „Не вс, говоритъ, деньги“. — Какъ не вс?- „У меня было въ кис 12 тысячъ, а здсь всего только десять!..“ А въ кис то у купца и было десять тысячъ, а дв-то тысячи онъ надбавилъ, чтобъ мужику часть не платить. „Въ острогъ! кричитъ купецъ въ острогъ мужика: дв тысячи золотыхъ укралъ“. — Мужикъ божится, клянется, что золота и не трогалъ, а купецъ знай свое: — „въ острогъ, да въ острогъ!“ — Стали господа судить: укралъ бы мужикъ деньги — вс бы укралъ; и какъ посмотришь: купецъ отыскалъ деньги; съ чего ему на радостяхъ врать?.. Судили, судили, а все разсудить не могли!.. Дошло дло до царя, и царь разсудить этого дла не можетъ… Приходитъ царь домой къ своей цариц и разсказываетъ про купцову кису: какъ пропала киса, какъ принесъ мужикъ ту кису, а купецъ говоритъ, что двухъ тысячъ золотыхъ не хватаетъ. Укралъ-ли мужикъ, купецъ ли хвастаетъ — разсудить не могу, говоритъ царь. — „Экой ты царь, говорятъ Царица: такого дла разсудить не можешь!..“ — „А ты разсудишь?“ спрашиваетъ царь. — „Я разсужу!“ — „А какъ?“ — „Вотъ какъ: веля ты принести ту кису, да 12 тысячъ золотыхъ и прикажи купцу уложить т золотые въ кису и завязать: уложитъ, завяжетъ какъ надо — купецъ правъ; не завяжетъ кисы — купецъ облажно на мужика говоритъ“. — Царь видитъ, царица разсудила правильно: послалъ за купцомъ. — „На, говорятъ купцу царь: на твою кису; на теб 12 тысячъ золотыхъ; уложи золотые въ кису и завяжи какъ было“. — Сталъ купецъ въ кису деньги укладывать: десять тысячъ хорошо положилъ; сталъ еще укладывать — не лзутъ… Тысячу-то одну онъ кое-какъ и бокомъ-то, и сщекомъ-то уклалъ: а другую, двнадцатую то, класть некуда: и такъ кису завязать нельзя. Тогда царь видятъ мужикову правду, а купцову неправду: купца сказнилъ, а мужика наградилъ.
Я сошелъ въ свою каюту я увидалъ преотвратительную картину: я воочію видлъ, какъ
Ходитъ спсь надуваючись.На главномъ мст преважно, въ шапк, сидлъ мой попутчикъ, передъ нимъ ломался и паясничалъ козакъ шутъ; бурлакъ подобострастно подавалъ ему набитую трубку — носогрйку; другой торопливо зажигалъ спячку; человкъ пять-шесть съ подобающимъ уваженіемъ къ его особ стояли, не смя, вроятно, въ его присутствіи ссть… Духота была страшная, и я поспшилъ выбжать на палубу.