Клуб, которого не было
Шрифт:
Через кухню пробиваемся в гримерку. Здесь – ажиотажа как не бывало. Стройная строгая Лена (гитара и вокал повыше) укладывает волосы. Растрепанный воробей Ольга (клавиши и грудной вокал) хохочет – скрипачка Настя ей анекдот рассказала.
Девичник гудит: кто-то отравился пивом в поезде по дороге, вот оно, в плацкарте-то, – как некстати, еле до съемной квартиры на Китай-городе доехали. Мягкая одесская речь обескураживает – как же это они сейчас будут петь про изощренные убийства?
В сет-листе двадцать четыре песни.
– Мы часа на три, наверно, сегодня. – Ольга стягивает через голову пестрый вязаный свитер.
Серьезно.
– Мы там, –
Какую еще разогревающую группу? Первый раз слышу.
– Ну такой христианский рок, – Кирилл почуял неладное, звучит виновато. – Но они уже закончили.
Кто бы мог подумать, что в Москве есть христианский рок. Впрочем, кто бы мог подумать, что посетители концертов Current 93, BWO и Сургановой встретятся сегодня в одном зале. Христианский рок, о котором я никогда не узнаю больше этих двух слов, – наверно, в таком случае подойдет. В режиме «музыка нас связала».
Менеджер Катя звонит снизу – на улице еще максимум человек двести, зайдут быстро, через четверть часа можно начинать.
Мы немедленно договариваемся еще о двух концертах – в январе и марте. Будем вкладываться в рекламу, будем пробивать радиоротации, будем играть как большие, я все, что могу, для этих концертов сделаю – еще не видя концерта сегодняшнего, хочу подставить плечо. Это же выда-ющеся чудесатая история. И потом, сочетание волшебных замогильных колокольчиков с пухлыми стопками дензнаков в кассе – универсальный рецепт счастья для всех, зажатых в этой гримерке.
Я шепчу в микрофон: «Флёр-р-р-р» – и не слышу себя в разгоняющейся овации: Оля и Лена, в могильно-черном, ритуально ударяются головой о притолоку у сцены. Настя кладет скрипку на плечо.
Они попадаются во все возможные капканы. Повторяют: «Какие вы классные!» По-детски вертят в руках мягкие игрушки из соседнего перехода, которые им только что подарили. Нетерпеливо переглядываются. Долго и некстати настраиваются между песнями: дорогие майки и подобранные со вкусом очки скатываются по лестнице к выходу первыми. И решительно непонятно, откуда все эти любители Nightwish и КСП знают слова, на радио никогда не было ни одного эфира, но, похоже, он для этого хорового пения с залом и не требовался. После второго часа ряды редеют.
– Какие вы классные! – когда Оля поет, вычислить, откуда она, невозможно. Когда говорит – звучит Одесса, и неподготовленный зал, который видит группу впервые, переглядывается.
К песне 23-й или 24-й, я сбился со счета, сцену окружают человек сто, самые терпеливые. Пакет в руках Кирилла заметно округлился: по ходу концерта он встретился с Катей в. офисе, изъял причитающееся. Мне почему-то кажется, что доходы организатора концерта пойдут на развитие христианского рока.
Договариваемся, что к следующему концерту девушки сократят программу вдвое и перестанут разговаривать с публикой. Запредельно странный концерт – для вас поют герои Жана Жене. Тибету бы понравилось.
Финский фестиваль родился так.
Нас с Наташей, задолго до того, как она стала хозяйкой «Думы», пригласили на прием во французское посольство. Прием был по случаю Дня взятия Бастилии, пригласили туда полгорода, то есть без официоза и галстука в тон костюму. Мы быстро дошли до нужного градуса, в превосходном настроении отправились продолжать в редакцию модного журнала, где Наташа в какой-то момент оказалась
– А представляешь, – сказала Наташа, до того как оказаться под креслом, – вот возимся мы от концерта к концерту – того распиарим, этого, тут получится, там опростоволосимся. (Как – вино кончилось? Ну виски так виски, только колой разбавь.) Представь, если взять сразу – и того, и этого, и тех сверху – и забабахать это все одним большим фестивалем на всю ночь! Так, чтобы люди всю ночь по клубу перемещались. И комнату для сна организовать: чтобы, если кто устал, было где отдохнуть, а потом продолжить, не уезжая домой.
Худенькая Наташа – закаленный практик, режиссер культмассовых мероприятий по диплому. Она тогда работала в самом большом в Москве клубе. А я жил в самой маленькой квартире в Хельсинки. В Москве бывал наездами: оттарабанить свои несколько тысяч знаков для журнала, заработать на поезд и самолет, вернуться в терапевтическую Финляндию и выпивать с друзьями-музыкантами. Возможно, если бы я жил в Венгрии или Греции, у нас бы случился фестиваль венгерский или греческий. Но случился – финский.
Наташа рисовала эмблему фестиваля – белую голову, в которую, согласно финским геральдическим цветам, ударяет синяя молния (голова впоследствии перекочевала в логотип Наташиного клуба «Дума» и материализовалась там же в виде солонок и перечниц). Я врывался с оператором в заснеженную, завешанную внутри цветастыми индийскими шалями избу аккордеониста Киммо Похйонена: заявленный хедлайнером аккордеонист некстати подвернул ногу и отделался видеоприветствием фестивалю.
Вместе с Наташей мы сварганили майку-разговорник: список нужных фраз по-русски и по-фински:
– Я деятель культуры.
– Это выдающийся оленевод.
– Кто это там спит под столом?
Мы никогда до этого не делали сами, без взрослых, ни одного концерта. Поэтому поняли, во что впряглись, когда все уже кончилось.
Перед первым фестивалем я совершил роковую ошибку: протянул перепуганной насмерть проводнице групповой билет на 36 человек (ровно вагон) и сам вступил на борт поезда «Хельсинки – Москва» в компании с еще пока стоящими на ногах музыкантами. Акт моисейства стоил мне дорого. В 19.12 на заснеженной станции Коувола в поезд не сел алкогольный хумппа-ансамбль Elakelaiset. У меня внутри все оборвалось: один ногу подвернул, другие на поезд опоздали – сговорились они, что ли? В 19.13, когда поезд начал набирать ход, на дальнем конце перрона появились три фигуры, каждая размером с холодильник (иначе было бы их не заметить), я крикнул по-фински три слова: «Elakekaiset, быстрее» – и третье, неприличное, кто-то дернул стоп-кран, холодильники добежали, строго представились в тамбуре: «Здравствуйте. Мы – Elakelaiset» – и, не раздеваясь, проследовали в вагон-ресторан.
В четыре утра барабанщик Кристиан, сидя на верхней полке в соседнем купе, бил ногой в стену и под душераздирающий аккордеон пел: «We're the world, we're the children». В восемь утра гитарист Flaming Sideburns Скай упал с верхней полки и расшиб ногу. Я заказал к перрону инвалидную коляску. В восемь тридцать на перроне нас встретила, худенькая Наташа, без инвалидной коляски, с парой почуявших наживу носильщиков – и с тихим «ой-ой-ой».
Мы кое-как вырезали из купе спящих алкотуристов, донесли до автобуса, довезли до клуба, вернулись на вокзал за стопкой забытых паспортов и грязных маек, брезгливо протянутых нам проводницей, – и поняли, что пора начинать.