Миклош Акли, или история королевского шута.
Шрифт:
– Спокойной ночи, господин Сепеши, спокойной ночи!
Стоявшим внизу показалось, что занавески на всех остальных окнах тоже зашевелились. Услышав стук захлопнутого окна, озорные феечки разбежались по дому.
– Ну а теперь что будет?
– забросали барона вопросами командиры его отрядов.
– А ничего. Домой поедем, - резко и в тоже время с горестным вздохом, сказал тот. Вот когда вояки недовольно зашумели. Все вдруг принялись выказывать свою храбрость, жажду опасных авантюр!
– Как это домой? Теперь? С пустыми руками?
– С пустыми руками, - огорченно подтвердил Сепеши.
– Тогда для чего же мы собственно
– Вы же видели!
– тихо с грустью сказал он.
– Привезли букет.
– Только и всего?
– Выходит: только и всего.
– А как здорово все было придумано!
– возмущался господин Бори.
– Какая слава бы об это прошла!
– поддержал его Мальнаши.
– И один дурак может триста других дурачить, - издевался господин Палойтали. (Ну, разумеется, шептал он эти свои умные соображения только своим верным друзьям, на ушко).
– Странное дело!
– качал головой господин Бори.
– Такого я еще не видывал с тех пор, как меня поп в купель окунал. По крайней мере скажите, ваше сиятельство, почему вы так сразу вдруг переменили свои замыслы?
Гордого аристократа оскорбили все эти приставания с расспросами. Хорошее это дело - быть гордецом в таких случаях. По крайней мере можно хоть на минутку скрыть обиду.
– Не всем это знать положено!
– резко и небрежно бросил он.
– Все знает только бог. Но и он многого из своих знаний не дает людям. Какую-то часть для себя одного оставляет. Я, правда, не бог, но все же - барон Сепеши. Потому и я тоже: открываю перед вами только то, что можно. А кое-что - себе оставляю, дорогой мой господин Бори.
Одним словом, все уговоры были напрасными. Надо было сматывать удочки и возвращаться домой бесславно, без девицы.
Час спустя на улицу Унгаргассе и вокруг стояла такая тишина, будто на погосте. И от всего этого романтического приключения на другой день (и тем паче - позднее) не осталось никаких следов, кроме доклада полицейский Яноша Квилиничека и Шебештена Прионера о том, что какая-то банда, одетая в дубленые полушубки, с неизвестной целью прошлой ночью схватила их, окружив на углу улиц Баришгассе и Унгаргассе, связала и на рассвете увезла за город, и там, примерно на расстоянии одной мили, улюлюкая и выкрикивая всякие мерзкие венгерские ругательства, отпустила домой. Сами же они на длинных санных дрогах уехали по шоссе в сторону Венгрии.
Виконт Шатлен был весьма возмущен этим докладом:
– По-видимому, оба негодяя были мертвецки пьяны. Одному все это приснилось, а другой был настолько в подпитии, что сам ничего не помнит и на слово поверил первому. Вывод: обоих выгнать со службы.
Глава XII
Император раздает подарки.
Никем не замеченный, Акли улизнул от своих соратников по военному походу. Все готовились к возвращению домой, и на него никто не обращал внимания. А он и не думал вернуться за своей одеждой, переночевал в маленьком трактире на Альтер-Ринге и на другой день утром, раздобыв себе необходимых костюм, явился на аудиенцию к императору, немного волнуясь и чувствую угрызения совести, что был вынужден воспользоваться слухом о замужестве принцессы Марии-Луизы, и обеспокоенный свои собственным будущим. Ведь он и понятия не имел, почему ему пришлось томиться в казематах, равно как и о том, чего хочет
На приеме у императора был канцлер Трансильвании Элек Нопча, который обычно жил в Вене, но на рождество каждый год отправлялся в Трансильванию и накануне являлся к государю за инструкциями. Государь, очень мало знавший о Трансильвании (бедная Трансильвания всегда ходила в падчерицах), поручал канцлеру исполнить какой-то пустяк, наверно что-нибудь в этом роде:
– Заставьте народ сажать картошку, дорогой Нопча, потому что картошка - это великое благо.
От своей бабушки Марии-Терезии император Франц слышал, что трансильванцев, особенно секлеров36, силой оружия заставляли выращивать картошку, но даже и военному принуждению они противились. А то, что однажды сказала добрая бабушка, он помнил даже тогда, когда уже сам стал взрослым и государем.
Однако на этот раз император Франц был более милостив к Трансильвании, чем обычно, и поэтому, упомянув картошку как тактовую, зная, что ничего больше - при всей его отеческой любви к народу он подарить не может, но памятуя вместе с тем о благе духовном, взял со своего письменного стола бумагу и протянул канцлеру, милостиво улыбнувшись:
– Вот гимн, написанный Гайдном37. Возьмите один экземпляр партитуры, на вашей родине это будет еще новинкой. А когда он распространится в гуще народной, это доставит простому люду великую радость.
– О, конечно, - подтвердил Нопче с низким поклоном и расчувствовался до слез, принимая ноты "Боже, храни императора!" - Венгры умрут от восторга при звуках этой мелодии! (И канцлер и император были добрыми людьми, но в пророки они оба не годились).
Но вот канцлер Трансильвании удалился, и дежурный камергер доложил императору о прибытии Акли.
– О, Акли!
– весь засияв, вскричал государь, - Здесь уже этот злой мальчишка? Ну и хорошо! Пусть войдет!
И королевский шут вошел и бросился на колени перед императором, проговорив:
– Спасибо, ваше величество, что вы помиловали меня.
– Ладно, вставайте!
– милостиво напустился на него император.
– Чего уж там разыгрывать комедию? Знаю, это я ошибся, а вы были невиновны. Ввели меня в заблуждение - только и всего! Но и вам поделом. Зачем было писать двусмысленные стихи? Только евреи, мой дорогой, а не христианские поэты, пишут стихи, которые нужно читать справа налево. Откуда же мог я это знать?
Почувствовав себя в прежней стихии, Акли тотчас же обрел и прежний тон.
– А следовало бы знать, ваше величество. Все-таки как-никак, вы - король Иерусалима!38
Император от души посмеялся, а потом вдруг посерьезнел, осмотрев с головы до ног своего давнего фаворита.
– Мой бедный Акличка, как же вы похудели! И все это учинил злой император за какое-то единственное стихотворение. Правда ведь, много вам пришлось пострадать? И не отпирайся, вижу по вашему лицу. Но отныне снова все будет в порядке, все будет по-прежнему. Вы останетесь, как прежде, служить при моем дворе. Видите, император тоже может ошибаться. Но теперь вы сами убедились, что он и к самому себе строг и справедлив. Недаром он чеканит на деньгах: Iustitia regnorum fundamentum39.