Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Третья
Шрифт:
— Наденька! — радостно заорал командир экипажа и замахал руками в ответ.
Вот теперь Лёха точно понял, о чём говорил Кузьмич.
Душа радостно запела, но где-то внизу слегка дрогнуло… Помидоры сжались, вспомнив обо всех испанских принцессах, штопоре, погоне и прочих приключениях…
Он спрыгнул с крыла на землю, медленно двинулся ей навстречу, ощущая, как каждое движение тяжело даётся затёкшему телу.
— Лёша, командир, ты не спеши! — донёсся из-за спины голос Кузьмича. — Лучше подумай, какие последние слова выбрать!
—
Но Лёха их уже не слушал.
Он шёл, а потом побежал прямо к Наденьке, а она, не прекращая махать руками, помчалась к нему навстречу.
Испанские принцессы… Американские актрисы! Штопора… Да пошли все НАХРЕН!
Кажется, изготовление томатной пасты откладывалось на неопределённое время…
Глава 7
Помидоры и прочие части тела…
Начало июня 1937 года. Аэродром Алькала, пригород Мадрида.
— Привет, Хренов! — произнесло рыжее создание, сумев наконец оторваться от поцелуя и ловко слезая с его рук. — Что-то ты не очень спешил ко мне бежать!
Лёха хмыкнул, глядя на неё сверху вниз, и вытер ладонью губы, будто проверяя, остались ли на них следы её яркой помады.
— Бегущий лейтенант вызывает смех, а вот генерал — уже панику! Так что мы только пешком!
— Это ты правильно думаешь! Генеральшей быть мне очень пойдёт! — одобрила его планы карьерного роста рыжая нахалка, задорно тряхнув смешными кудряшками.
Она сделала шаг назад, вскинув голову с таким видом, будто лично назначила его минимум командующим авиацией, а затем с непринуждённым видом добавила:
— Я, собственно, тут случайно, репортаж пишу о лётчиках.
Лёха прищурился.
— Репортаж? О нас?
— Ну да, о вас, герои неба, доблестные соколы и всякое такое! — театрально всплеснула руками Наденька.
После этих слов она скорчила самый наивный вид, вытянув губы бантиком и распахнув голубые глаза из-под чёлки. Видимо, это был сигнал: вот он, момент, когда её нужно начинать упрашивать сделать репортаж про него, великого и несравненного лётчика Лёху.
Лёха усмехнулся, но не спешил ловиться на эту удочку.
— Надь, ну ты бы хоть конспирацию подержала, а то я уже прям чувствую, как мне набиваешь цену.
— Что ты понимаешь, Хренов, — вздохнула она, закатив глаза. — Это же редкая возможность рассказать людям правду о небе!
— То есть не обо мне?
— Ну… — Наденька сделала задумчивый вид, но в глазах плясали весёлые огоньки. — Если очень попросишь…
— А если не попрошу?
— Наденька! Если он не согласится, мы с Алибабаевичем его поколотим втихаря и сами ему помидоры поотрываем! — влез подошедший Кузьмич. — А ты напишешь про доблестного штурмана Кузьмичева Георгия Кузьмича, отправляющего бомбы прямиком на голову Франко, и вон меткого сына татарского народа
— Моя туркмен, пулемёт стрелял, три, нет! Четыре фашистский самолёт сбил! Надо фото меня одного с пулемётом делать! Потом с командиром у самолёт. А если плёнка хватит, то можно меня и с Кузьмича у карта и у его пулемёт фото делать, — проявил смекалку шустрый Алибабаевич.
Наденька даже потеряла на мгновение дар речи от ушлости Лёхиного экипажа, но быстро собралась с мыслями и, прищурившись, с явной издёвкой произнесла, глядя Лёхе прямо в глаза:
— Вот, товарищ командир! Тогда мне срочно придётся сделать репортаж о подвиге испанских крестьян, выращивающих томаты! — невинно улыбнулась она.
Лёха почувствовал, как помидоры снова неприятно сжались.
Лёха уже открыл рот, чтобы возразить, но рыжая, явно наслаждаясь моментом, продолжила:
— … И перерабатывающих их на томатный сок! И на гаспачо! — добавила она с особым удовольствием, сделав жест руками, как будто сворачивает голову курице.
Лёха сглотнул. Кажется, томаты не просто сжались, а уже начали судорожно молиться о своем существовании.
— Наденка… — осторожно начал он, но она только игриво наклонила голову и сделала невинные глазки.
— Ну а что, Хренов? Хочешь войти в историю как великий ас или как главный герой рецепта по консервированию?
За спиной хрюкнул Алибабаевич, а Кузьмич даже не стал сдерживаться — ржал уже в полный голос.
Лёха посмотрел на веселящихся товарищей и тоже радостно заржал.
— А вот не надо было так долго бегать! — Наденька упёрла руки в боки, но тут же смягчилась и ухватила его под локоть. — Ладно, пошли к командованию, лётчик. Будем решать, как тебя записывать в историю.
Смеясь, Лёха двинулся под руку с комсомолкой, хотя всё ещё с некой опаской поглядывая на рыжую бестию.
Что-то подсказывало ему, что на этом его приключения сегодня не закончились.
Начало июня 1937 года. Аэродром Алькала, пригород Мадрида.
— Лёша, а как пишется… сОртир или сАртир? — Кузьмич мусолил карандашик и старательно выводил что-то на бумаге.
Лёха, который сидел за столом и сочинял рапорт о боевом вылете, на секунду застыл, переваривая услышанное, а потом медленно поднял голову.
— Кузьмич, а ты вообще про что пишешь? Отчётку про наш полёт рисуешь?
— Нет! Блин! Руководство для сантехников сочиняю! — надулся, как мышь на крупу, штурман.
Лёха оторвался от своей уже успевшей надоесть писанины, не поленился встать и заглянуть Кузьмичу через плечо.
«… Бомба попала в сортир и взорвалась, уничтожив его вместе с фашистским содержимым».
— Ой, цирк… — только и успел выдохнуть Лёха, прежде чем заржал так, что карандаш выпал из его рук.
— Я таки прямо боюсь читать, что Алибабаевич написал! — выдохнул он, хватаясь за бок.