Музыка души
Шрифт:
– Почему один? – удивился Петр Ильич. – А Мэри и Дина?
– Они собирались его сопровождать, но Николай Дмитриевич сам потребовал, чтобы они остались в России, – Модест пожал плечами. – Может, не хотел, чтобы они видели его таким.
***
С веранды открывался чудесный вид на расстилавшийся внизу возле реки город. Приятный утренний ветерок освежал лицо и колыхал прозрачные занавески. Из дома доносились шаги и голоса просыпавшихся обитателей. Вот прозвенел смех Таты, торопливо прошел кто-то из прислуги, раздался басок Коли.
– Петя, ты встал уже, – на веранду заглянула
– Спасибо, Паничка, – благодарно улыбнулся Петр Ильич и насмешливо добавил: – А я думал, вы опять будете до обеда спать.
– Мы спали не до обеда! – возмутилась Паня, залившись румянцем, и тут же сменила тему: – Сегодня Толя приезжает на десять дней.
– Так вот в чем дело! – с понимающим видом покивал Петр Ильич.
– Ну тебя! – отмахнулась Паня, но не выдержала и рассмеялась.
Среди писем он обнаружил приглашение от Филармонического общества в Гамбурге дирижировать в январе своими сочинениями. И радостно было, что перешагнул он через границу, и одновременно страшно.
Настроение испортила телеграмма от Кондратьева:
«Supplie venir, ton arriv'e peut me ressusciter» [35] .
Целый вихрь противоположных эмоций поднялся в душе. Смертельно не хотелось покидать уютный Боржом и дорогих людей. Да и денег не было на поездку за границу. Но как не исполнить желания умирающего друга и бросить его в одиночестве? После мучительных колебаний Петр Ильич решился ехать. Пришлось просить дополнительных денег у Надежды Филаретовны, как бы стыдно ни было.
35
Умоляю приехать, твой приезд может меня воскресить (фр.)
И только накануне отъезда он в полной мере осознал предстоявшую перемену. На него нашла ужасная тоска, острое чувство сожаления о Боржоме и остававшихся здесь родных. Близнецы проводили его до Сурама, откуда Петр Ильич поплыл на пароходе.
Он проехал через Батум, Ялту и Одессу, любуясь красотами южных городов, а потом уже пересел на поезд до Аахена. И если на пароходе он наслаждался полной свободой, то в поезде ни единого часа невозможно было остаться в одиночестве и приходилось все время разговаривать с попутчиками. Но самое худшее случилось в Подволочиске. Там сел новый пассажир – дородный, начавший седеть мужчина. При виде Петра Ильича он радостно воскликнул:
– Чайковский! Ты ли это? – и, поскольку тот посмотрел на него с недоумением, с веселой обидой добавил: – Неужто не узнаешь?
Новый попутчик оказался Врангелем – товарищем по Училищу правоведения. Они и во время учебы никогда близко не общались, и беседовать на «ты» с человеком, которого не видел больше двадцати лет, было невыносимо. Только в Вене Петр Ильич сумел ускользнуть от нежеланного спутника.
В Аахен он въехал рано утром. Небольшой городок, застроенный домами не выше пяти этажей, был приятен глазу. Особенно поражали воображение готический кафедральный собор и городская ратуша.
Петра Ильича ждали только на следующий день, и, приехав в Нойбад, он сначала вызвал слугу Сашу, чтобы спросить о здоровье барина. Но не успел Саша ничего ответить, как раздался
– Петруша! Не ждал тебя так рано. Проходи же скорее.
И не успел он опомниться, как уже оказался в комнате, где на диване сидел Николай Дмитриевич. Он сильно изменился в лучшую сторону с того времени, что они виделись в последний раз. Хотя похудел, кажется, еще больше, но то была худоба выздоравливающего человека. В голосе, в жестах, во взгляде была заметна бодрость.
– Как себя чувствуешь? – первым делом поинтересовался Петр Ильич.
– Сейчас уже прекрасно. А вот первое время было тяжело. Появлялись нарывы, которые приходилось резать. Не представляешь, до чего это больно! Но потом доктор Шустер придумал новое средство: ванны в сорок градусов. И тут же все наладилось! И пот появился, и аппетит, и сон.
– Рад за тебя, – искренне произнес Петр Ильич.
На следующее утро он познакомился со знаменитым доктором Шустером. Некоторое время Петр Ильич наблюдал за впрыскиванием, перевязкой огромной раны от пореза на нарыве, постукивании и прощупывании живота. Но долго не выдержал и вышел из комнаты, чтобы подождать доктора и поговорить с ним.
– Скажите откровенно, каковы его шансы? – с замиранием сердца спросил он у Шустера, когда тот закончил процедуры.
– Но господин Кондратьев спасен! – воскликнул доктор, как бы даже с удивлением. – Он совершенно вне опасности. Если только не будет нового осложнения, он на полном пути к выздоровлению. Правда, и я первое время считал его совсем погибшим. Поскольку все равно больше ничего не оставалось, я решился на крайнее средство: варить его в серном кипятке. И сразу стало лучше. Да и известие о вашем приезде хорошо повлияло на ход болезни.
Оптимизм доктора успокоил Петра Ильича. Последовала череда однообразных долгих дней с бесконечными процедурами и мизерными улучшениями. Жизнь в Аахене проходила по накатанной колее. Позавтракав, Петр Ильич около часа работал над сюитой из произведений Моцарта. Потом некоторое время сидел у Николая Дмитриевича и уходил гулять. Погуляв, снова сидел у Кондратьева, беседовал с ним и писал письма. После ужасно долгого обеда они вдвоем отправлялись кататься. Эти катания представляли собой труднейшую процедуру. Ходил Кондратьев свободно, но подниматься не мог совершенно, и, чтобы посадить его в карету, три человека поднимали одну за другой его ноги. Вечером приезжал доктор, и время от времени делал разрезы на постоянно появлявшихся нарывах. Немного почитав перед сном, Петр Ильич в двенадцать ночи ложился спать.
Такая жизнь изматывала морально. Одна только необходимость наблюдать за страшно мучавшимся Николаем Дмитриевичем сводила с ума. Петр Ильич жил в постоянном нравственном напряжении, так что не мог ничем заниматься, кроме инструментовки Моцарта. Поначалу понравившийся Аахен с каждым днем вызывал все большее отвращение. Здесь не было ни реки, ни садов, ни роскошных улиц, и крайне мало живописных окрестностей. Особенно же противен был воздух, пропитанный буфетными запахами, серой и городскими испарениями. Из-за громадного наплыва больных все чудилось что-то нездоровое и даже отвратительное. Дико было вспомнить о боржомских благоуханиях, о девственной кавказской природе, о лесах, цветах, бешеных потоках. И только сознание пользы, которую он приносил другу своим присутствием, мирило его с пребыванием здесь.