Песочный дом
Шрифт:
– Пойдем ко мне, - горячо зашептал Лерка.
– Я тебе черта своего дам. И коллекцию покажу. Ты здесь все равно не нужен.
– Не нужен, - согласился Авдейка.
– Прогнали уже.
– А дед правда не умрет?
– спросил Лерка.
– Не умрет, - твердо ответил Авдейка. Он приоткрыл дверь и взглянул на развороченную груду, сотрясавшую постель мамы-Машеньки. С белого покрывала свисали сапоги. Они были огромны, неподвижны и облеплены грязью.
– Идем, - сказал Авдейка.
– Так это дед твой? Могучий! Это да! Се человек. И что я его прежде
– Воевал он, - неохотно ответил Авдейка.
– Его под Сталинградом ранили.
Лерка не расслышал. Он был возбужден, полон сознания своих сил и ответственности, возникшего в нем внезапно, когда в воротах дома он увидел Авдейку, не справлявшегося с пьяным, проклинающим стариком. Лерка бросился на помощь в неприемлющий двор, даже не успев подумать, нужен ли он там, и попал к месту, успел оттолкнуть Авдейку и подхватить пошатнувшегося старика. Лерка был потрясен рухнувшей на него тяжестью и удержался на ногах только благодаря рыжему парню, подставившему себя под удар. Дрожа от напряжения, тащил на себе Лерка огромного старика, сокрушаемого резкими толчками, рвущими грудь и исторгавшими кровавую пену. Старик хрипел и стискивал зубы, удерживая жизнь в развороченной плоти, и, ужасаясь этому противоборству, Лерка воспринимал его звучанием музыкальных тем, стихий жизни и небытия, которые непроизвольно развивались в его сознании, достигая кульминационного слияния. Потом старик рухнул на кровать и остался в одиночестве доигрывать трагическую партитуру, а Лерка вздохнул с облегчением и выскочил на лестницу.
Заглядывая в окна лестничных клеток, в мутную пропасть, разверзшуюся за ними, Лерка чувствовал, что способен прыгнуть и не разбиться, но миновать грань, уйти из себя в целое и обитать в пространстве, слившись с растворенной в нем музыкой. Чувство это сродни было тому, что возникало прежде за роялем в счастливые часы, когда в музыке сосредоточивалось все его существо и жизнь не взыскивала с него, не показывала на дребезжащем, немом и непреодолимом стекле деяние рук его, о которое преткнулась и воля его, и надежда, и музыка...
"Почему я об этом?
– подумал Лерка, привычно ограждаясь от страшного видения, открывшегося когда-то за станционным окном и так внезапно настигшего.
– Оттого, что смерть, наверное... Старик, смерть его рядом - и та, Алешина..."
– Что?
– переспросил Лерка, оборачиваясь к Авдейке.
– Грудь ему разворотило. Под Сталинградом.
– Под Сталинградом, - повторил про себя Лерка.
– Вот оно что... Возле Иловинского разъезда.
Он зажмурился, опасаясь, что, как тогда, на полустанке, откроет глаза и сквозь слепящий свет увидит свою фотографию в руках штатского и Кашей с разорванным ухом плюнет ему под ноги. "Этот!" - скажет штатский и сунет фотографию в карман.
– Этот!
– произнес Лерка вслух и едва не грохнулся с лестницы.
Он раскрыл глаза и увидел на перилах руки. Они покрылись веснушками и казались чужими.
– Ты о чем?
– спросил Авдейка.
– Деда твоего кровь, -
– Ничего, у деда много крови, - заверил Авдейка, поспешно отводя глаза.
# # #
Попав в Леркину квартиру, Авдейка испугался, что заблудится, но виду не подал. Позади него Лерка запирал дверь пестрыми руками.
– Пойдем, умоемся, - сказал Лерка и быстро нашел ванную комнату, ще стояли блики кафельного сверкания и такой душистый запах, что кружилась голова.
Он пустил воду и протянул розовый овал с красивыми, но непонятными буквами. Авдейка отодвинулся, не в силах предположить, что таким чудом моют руки. Все же он сунул руки с мылом под сверкающий кран и тут же отдернул. Вода была теплая. На всякий случай он побыстрее передал мыло Лерке.
– У вас что, ванной нет?
– спросил Лерка и смутился.
Авдейка представил свою раковину с эмалью, отбитой по форме смешного слоника с двумя хоботами, ржавые подтеки воды, кран, из которого всегда капало, и стены с отбитой штукатуркой.
– Есть, - ответил Авдейка.
– Только у нас другая ванная.
Лерка покрутил мыло и бросил его в мыльницу.
– Ты что?
– Авдейка вынул розовый круг из мыльной воды, подержал над струёй и стряхнул.
– Его сухим держать надо, иначе оно в кисель превратится и пропадет.
– Я не знал, - ответил Лерка и сунул под струю розовые руки.
Кровь деда, вздувавшаяся на них пеной, брызнула, и исчезла в никелированном стоке. Авдейка вздохнул.
Вытерев руки о полотенце, похожее на халат дяди Коли, они прошли коридором, потом комнатами, которые комнаты, и другими, которые холлы. Всюду лежали ковры, было так просторно и пушисто, что Авдейка перестал ощущать себя. По дороге он увидел на стене тетю балерину с высоко поднятой ногой в белой туфельке. Авдейка вспомнил тяжелые сапоги деда и сказал:
– Это тетя балерина из кино.
– Это не из кино. Это знаменитая Павлова.
– Она в деревню уехала, - сказал Авдейка.
– А я думал, в Париж, - ответил Лерка.
– Правда, в деревню, так в кино сказали. Еще там земля была, как черный шарик, и звезды. Они как льдинки и звенят ночью.
"Ишь ты, - подумал Лерка, - звенят".
– А далеко мы идем?
– В мой кабинет.
– У меня тоже будет кабинет, когда вырасту, - сказал Авдейка, оживившись.
– Там еще кресло "ампир" будет стоять. Оно красное, из него пружины торчат очень красиво.
Авдейка показал пальцем, как весело закручиваются пружины, ступил в Леркин кабинет и обомлел. Огромное животное паслось на желтом лугу. Оно было лениво, черно и чем-то обижено.
– Оно здесь...
– начал Авдейка, не смея произнести "живет".
Но Лерка понял. Что-то помешало ему рассмеяться, он торопливо подошел к роялю, открыл крышку и, упав рукой на клавиши, взял торопливый аккорд.
– Рояль, - неприязненно сказал Лерка.
– Играет!
– воскликнул Авдейка.
– Он играет! Я знаю, я почти всегда его слышу, когда из распределителя возвращаюсь.