Поглощенное время
Шрифт:
Свирепый кастрат подпрыгнул на лыжах, поднял туманное облачко снежной пыли. И, нечего делать, заскользил дальше по дороге собачьих обозов.
Большие ели как-то незаметно помолодели и сменились редким березняком с примесью липы. С самой толстой из лип снялся ворон - то же самый или уже другой?
– мягко каркнул, подпрыгнул, взлетел и уселся на ветку чуть выше. Путь собачьих нарт закончился, сменился дорогой для конных саней в чистом поле, и на горизонте были видны серые сады пригорода.
Тогда Гебхардт Шванк снял лыжи и воткнул их в снег у самой границы Леса - для какого-нибудь отчаянного путника или в надежде, что вещь из волшебного места вернется домой сама. Он отошел, не
Луг и сады он прошел очень быстро, и новая шуба его покрылась инеем, очень похожим на соль.
***
Он ожидал, сам того не зная, что в городе будет так же пусто, как и в столице Гавейна - но люди, по своему обычаю, бродили и проезжали туда-сюда, по своим таинственным делам пробегали собаки, озабоченно меняли места вороны, и Шванка это удивляло сейчас. Странный ясный день все еще не собирался склоняться к закату - а трувер, оказывается, привык к осеннему времени, к короткому дню...
Так или иначе, но ему пришлось поспешить - у шубы не было капюшона, а от шапки он избавился еще в Лесу. Кабы не было бы жалко ушей, он послонялся бы по улицам еще, заглянул бы в лечебницу и на рынок. Но, предполагая, что бедные уши вот-вот раскрошатся, он уже стучал в ворота, предназначенные для паломников. Старушка привратница только ахнула: "Господин Шванк!" и прикрыла рот костлявой ладошкой. Трувер сам отодвинул створку и протиснулся к ней.
– Какой нынче день?
– спросил он, кланяясь.
Привратница сделала знак, отгонявший, по поверью, неупокойников. Шванк, как ему и полагалось, никак не среагировал, и привратница ответила:
– Последний перед зимним равноденствием.
– Ничего себе!
– поразился трувер и заторопился в скрипторий.
Гебхардт Шванк отдал Агнес шубу - выколотить хорошенько, чтобы не отмокла в тепле - и шагнул внутрь; уши немедленно затеребила боль. В скриптории было довольно людно - компания писцов ретиво разбирала целую поленницу старых свитков, а на отшибе сидел Филипп, ныне Теофил, и с усталым видом что-то читал. Он первым повернулся на скрип двери и вскрикнул:
– Шванк, ты живой!
– А ты почем знаешь?
– сварливо подыграл ему друг.
– Уши красные и лед в волосах.
Шванк задумчиво провел ладонью по голове - и верно, сплошная неровная корка. Он стоял; Филипп двинулся навстречу, но приостановился, стараясь быстро распустить третий узел траурного пояса.
– Прости, я тебя искал тогда. Но меня все время возвращало на тропу. А потом зеленые рыцари...
– Знаю. Меня самого увел бог. Это Вакх, оказывается.
– Вакх? Ого!
Оторвались от своих свитков и зеваки-писцы. Теофил, а для Шванка все еще Филипп повел трувера к самому светлому месту, записывать новую историю паломничества. Шванк покорно шел, а подтаявший иней потек по лицу, и казалось, что он плачет.
***
По требованию Ириды Горгоны Молитвенная Мельница была остановлена. Ее нутро освободили от тысяч символических изображений - а некоторым из них было лет по тридцать-сорок - а содержимое караваном мешков отнесли в Скрипторий. Епископ Акакий осмелел, воспрял духом, созвал писцов и рисовальщиков. Задал им работы на добрые пять лет и в полной мере насладился ею сам.
А отправка Молитвенной
Лучшие времена наступили лет через семь-восемь, когда Лот переиграл племянника Мордреда, сына Моргаузы, и смог стать не только герцогом Чернокнижником Третьим, но и верховным королем, обрубив и опалив щупальца войны так, чтобы на его век хватило надежного покоя. Лот думал, что это его заслуга - но именно в это время Пожирательница выбрала себе нового мужа, одного из взбесившихся рыцарей Уриенса, а старого супруга отпустила на свободу умирать окончательно; наверное, муж-трубадур и поспособствовал тому, что его вечно голодная супруга на время была умиротворена.
Тогда новоиспеченный епископ Теофил, первый и пока единственный Дом Божий в этом сане, приказал Молитвенную Мельницу оживить и те изображения, что уже обновлены, ей вернуть. Так и было сделано, мирно и торжественно. Но миряне и жрецы не слишком торопились отправляться на поиски богов, и преставления о паломничество пришлось начинать заново.
***
Гебхардт Шванк так и не решился дополнить свой роман. Все копии были изготовлены; жрецы хмыкали и сохраняли невозмутимый вид, но историю о Молитвенной Мельнице и Едином боге перечитывали регулярно - а школярам ее чтение было запрещено. Вдохновясь примером предшественников, епископ Акакий, уже удостоенный прозвища "Как бы чего не вышло!", решил изменить систему регистрации документов. Но Храм инертен, и его идею воплотить не удалось - помечают входящие документы по-прежнему: просто в порядке поступления присваивают номер да отмечают дату.
К весне мастер Шванк заметил, что Храм ощутимо давит на него: своими серыми стенами, черными лаковыми росписями, безднами зеркал и огромным крестом здания Картотеки. Надоело и то, что его то допускали к пению, то отстраняли от него - в основном ему полагалось воспевать то, что имеет отношение к пустоте, смерти и увяданию. Так что Гебхардт Шванк вскоре почувствовал себя прозрачным и пустым - и начал действовать по-своему, чтобы вернуться к жизни.
Поначалу он исполнял свой роман на улицах, но зрители его не полюбили. Тогда он переместился в самые богатые и просвещенные купеческие дома. Там он выступал с переменным успехом, роман чаще всего нравился, но беда в том, что образованных купеческих родов в городе так мало...
Просто так покинуть Храм не получалось. Хуже того: вернуться к порнографическим представлениям тоже стало трудно. Во-первых, вошли в моду песнопения об убийствах, а не о плотской страсти. Во-вторых, у непревзойденного похабника Шванка появился конкурент: некогда, не так давно, шут пригрозил блудницам и порочным мальчикам, что вернется и заставит их представлять самые скабрезные комедии. Шут не вернулся, но "пастух" блудниц это расслышал, намотал на ус и воспользовался такой хорошей идеей. Отныне у дороги на нечистой стороне пригорода устраивались коллективные блудные действа. "Пастух", полнокровный молодой мужчина, был наивен, лишен тонкости кастратов и думал - покажи простецам, чем занимаются люди в постели, и они осыплют его дождем меди и мелкого серебра. Но не тут-то было! Простецы не желали просто смотреть - они желали заниматься этим сами, и поэтому растаскивали актеров и актрис под кусты задолго до конца представления.