Спартак(Роман)
Шрифт:
Звуки были такими же, как и раньше; разница заключалась в том, что он слышал звуки и понимал их, тогда как до того, он слышал их без понимания. Теперь, когда мужчины говорили, они позволили ему стоять неподалеку и слушать; до этого они убеждали его покинуть дом и пойти поиграть.
Кроме того, ему дали нож, но нож не принес ему радости. Он однажды отправился со своим отцом через холмы за пять миль туда, где жил человек, который работал с железом, и там они оставались в течение трех долгих часов, пока кузнец ковал для него нож. И все время его отец и кузнец говорил о горестях, которые пришли на их землю, и как притесняли маленького человека. Казалось, что его отец и кузнец, каждый, хотел продемонстрировать другому, как он был притеснен больше, чем другой.
— Возьми
Одна четверть будет взята сборщиком Храма, когда он придет за своим сбором. Четвертая часть будет взиматься сборщиком налогов. Это оставляет мне два денария. Если я пожелаю сделать еще один нож, я должен заплатить два денария за металл. Где цена моего труда? Где цена рога, который я должен купить для рукоятки? Где стоимость продуктов, чтобы накормить мою семью? Но если я должен попросить за работу пять денариев, то все остальное пойдет соответственно, и кто будет покупать, если они смогут получить нож в другом месте дешевле? Бог добрее к вам. По крайней мере, вы получаете пищу от земли, и вы всегда можете заполнить свой живот.
Отец мальчика, однако, имел еще один аргумент, — По крайней мере, у тебя бывает в руках немного трудовых денег. Мой случай таков. Я пожинаю мой ячмень, и я обмолачиваю его. Я наполняю корзины, и ячмень мерцает, как жемчуг. Мы благодарим Господа Бога Саваофа, за то, что наш ячмень настолько прекрасен и питателен. Разве могут быть проблемы у того, чей амбар настолько полон корзинами жемчужного ячменя? Но затем приходит сборщик Храма, и одну четверть ячменя, он забирает для Храма. Затем приходит сборщик налогов, и он берет одну четверть за налоги. Я умоляю его. Я указываю ему, что у меня ровно столько ячменя, чтобы накормить моих животных зимой. Тогда съешь своих животных, говорит он мне. И это ужасно, но мы должны так поступать. Поэтому, когда приходит время и нет ни мяса, ни зерна, а дети плачут от голода, мы натягиваем наши луки и думаем о зайцах и немногих оленях, оставшихся на склонах гор. Но для Еврея это нечистое мясо, если оно не благословлено. Если только нет особого разрешения. Так прошлой зимой мы отправили нашего раввина в Иерусалим, чтобы просить разрешение в Храме. Наш раввин — хороший человек. Его голод — это наш голод. Но пять дней его держали во дворе Храма, прежде чем священники приняли его, и затем они с презрением слушали его просьбы и не давали ему даже корку хлеба, чтобы облегчить его ужасный голод. Когда мы услышим конец этого Галилейского нытья? Сказали они ему. Твои крестьяне ленивы. Они хотят лежать на солнце и есть манну. Пусть они работают усерднее и выращивают больше ячменя. Таков их совет, но где крестьянин возьмет больше земли для большего количества ячменя, и если мы нашли больше и посадили больше, вы знаете, что произойдет?
— Я знаю, что произойдет, — сказал кузнец. — В итоге у вас не было бы больше. Всегда так происходит. Бедные становятся беднее, а богатые богаче.
Это случилось, когда мальчик пошел за ножом, но дома это ничего не изменило. Дома, вечером, соседи пришли в маленький дом его отца, дом, где все они жили в одной переполненной комнате, там они сидели и вечно говорили о том, как трудно было жить человеку и как их притесняли, притесняли и притесняли — и как долго это могло продолжаться, и как возможно выжать кровь из камня?
Так думал человек на кресте, и это были терзающие фрагменты памяти, связанные с его страданиями. Но даже когда он страдал, даже когда боль поднималась волнами за пределы того, что можно вынести, а затем надолго погружался только в эти волны, он хотел жить. Практически мертвый, прибитый к кресту, все же он хотел жить. Какая сила жизни! Какая тяга к жизни! На что только не пойдут люди, когда это становится необходимым для простого факта существования!
Но почему это было так, он не знал. В своих страданиях он не призывал Бога, потому что в Боге не было никакого ответа и никакого объяснения. Он больше не верил в единого Бога или во многих богов. Во второй период жизни, его отношения с Богом изменились. Бог отвечал только на молитвы богатых.
Поэтому
После этого была кратковременная слава. Была светлая память о их великом герое, Иуде Маккавее, и когда, против них, священниками была отправлена первая армия, крестьяне-фермеры взяли свои луки и ножи и уничтожили армию. Он был в этой битве. Четырнадцатилетний подросток, но он использовал свой нож, и он сражался рядом с отцом и он познал вкус победы.
Но вкус победы длился недолго. Великие колонны закованных в доспехи наемников шли маршем против Галилейских повстанцев, и в сокровищнице Храма был бездонный колодец золота, чтобы покупать все больше и больше солдат. Фермеры со своими ножами и обнаженными телами не могли сражаться с огромной армией. Фермеры были разбиты, а две тысячи взяты в плен. Из числа пленников, девятьсот человек были отобраны для креста. Это был цивилизованный путь, западный путь, и когда кресты были расставлены, пришли посмотреть священники из Храма и с ними пришли Римские советники. И мальчик, Давид, стоял и видел своего отца прибитым к кресту и оставленного там, висеть на руках, пока птицы не съели его плоть.
И теперь он был на кресте. Как началось, так оно и закончилось, и как он устал, и как много боли и горя! С течением времени, которое не имело никакого отношения к времени, известному человечеству, для человека на кресте, уже не человеку, — он бесконечно спрашивал себя, что значит жизнь, которая пришла из ниоткуда и ушла в никуда? Он начал терять невероятную волю к жизни, которая поддерживала его так долго. В первый раз, он хотел умереть.
(Что сказал ему Спартак? «Гладиатор, люби жизнь. Это ответ на все вопросы». Но Спартак был мертв, а он жил.)
Теперь он устал. Усталость состязалась с болью, и поэтому так скучны обрывки его воспоминаний. После неудачного восстания его и семьсот других мальчиков сковали шея к шее и погнали на север. Как долго они шли! Через равнину, пустыню и горы, пока зеленые холмы Галилеи не стали райскими мечтами. Их хозяева менялись, но кнут всегда был тем же. И наконец они пришли туда, где горы возвышались выше любой горы в Галилее, где вершины гор носили мантию из снега летом и зимой.
И там его отправили добывать медь из земли. В течении двух лет он трудился на медных рудниках. Оба его брата, уведенные вместе с ним, умерли, но он жил. Его тело стало стальным и упругим. Другие болели; их зубы выпадали или они заболевали и извергали вместе с рвотой свою жизнь. Но он жил и два года трудился на рудниках.
И затем он сбежал. Он сбежал в дикие горы, все еще с рабским ошейником на шее, а там простые, дикие горные племена подобрали его и укрыли, сняли ошейник и позволили жить с ними. Всю зиму он жил с ними. Они были добрые, бедные люди, которые жили охотой и трапперством, потому, что там не растет почти ничего. Он изучил их язык, и они хотели, чтобы он остался с ними и женился на одной из женщин. Но его сердце жаждало Галилеи, и когда наступила весна, он отправился на юг. Но был захвачен группой Персидских торговцев, и они, в свою очередь, продали его рабскому каравану, двигающемуся на запад, и он оказался на рабском рынке в городе Тире, почти в пределах видимости своей родины. Как он рвал тогда свое сердце! Какие горькие слезы он проливал, быть рядом с домом, родственниками и людьми, которые будут любить и лелеять его — и все же оказаться настолько далеким от свободы! Финикийский торгаш купил его, и он был прикован к веслу на корабле, который торговал с Сицилийскими портами, и целый год он сидел в мокрой темноте и мокрой грязи, ворочая в воде свое весло.