Бару Корморан, предательница
Шрифт:
— Последний шанс, — сказал он, несомненно, имея в виду: «Иначе я иду к правоблюстителю и заявляю, что вы — трайбадистка».
Бару скрестила руки на груди. Па ней было белое платье с кошелем на цепи у пояса. Она ждала ответа на вызов.
— Прекратите истерику, — пробурчал он, хотя сердцем вовсе не желал оскорбить ее — напротив, похоже, он хотел извиниться. Все превратилось в театр. — Подумайте о том, что Зате Ява сделала с Фаре Танифель.
Он сделал явный промах, но Бару на мгновение оцепенела.
— И вы еще смеете намекать,
Посетители ресторанчика оживились. Бару, внезапно охваченная страхом подмостков, почувствовала, что ее бьет дрожь. Однако она продолжала стоять спокойно, думая: «Теперь он не сможет отказаться. Речь идет о его чести. Он же не хочет, чтобы его высмеяли».
А честь ему еще потребуется — для князя Хейнгиля.
Бел Латеман поднял перчатку и поджал губы.
— Вы заставили меня уволить моего лучшего секретаря, — процедил он, не в силах прекратить играть роль обиженного невниманием любовника. — Вы никогда не давали мне поступать по своей воле.
Дрожи Бару поддалась, только поднимаясь по ступеням к своим апартаментам.
В башне счетовода царила тишина. Служащие разошлись по домам.
— Ты можешь справиться с собой, — прошипела она, прислонившись к каменной стене и сжав кулаки так, что затрещали перчатки. — Это тоже твоя работа.
Что она сделала? Что могло толкнуть ее на столь поспешный, прямолинейный поступок? Поединок? Ей никогда не доводилось применять оружие в гневе, и разумеется, что подобное представление не ускользнет ни от Зате Явы, ни Каттлсона! Три года Бару куталась, словно в вуаль, в скучную, кропотливую, верноподданническую работенку. И приступить к задуманному следовало осторожно, до мельчайших деталей продумывая каждый шаг.
А теперь она попалась на приманку Латемана!
А что, если за этим стоит не он? Вдруг он — пешка в руках Зате Явы?
Проклиная трясущиеся пальцы, она заперла дверь, кинулась в спальню и налила себе вина — со скрупулезной точностью, не пролив ни капли. Вино горчило во рту, но Бару плеснула в бокал еще, мурлыча под нос песенку про названия звезд. Ее Бару услышала в детстве от матери Пиньон или от кого–то из теток, а может, в те ночные часы, когда их огромная семья собиралась па берегу и составляла из старых звезд россыпи новых созвездий.
— Оно отравлено, — раздался голос из ванной.
В «Наставлении о телесном разуме» говорилось, что характер человека определяется по предмету, к которому он устремится при неожиданном испуге — будь то дверь, оружие или письменные принадлежности. Бару вспомнила, что иногда бедолага может оцепенеть, уподобившись жертве перед хищником, и вздохнула.
Наверное, она
Бару неторопливо опустила бокал на стол и задумалась.
Пришелец уже убил бы ее, если бы хотел того. Помимо прочего, он не стал бы предупреждать ее о яде.
Значит, ей ничего не угрожает.
Если только это — не расчет, а акт жестокости. Возможно, он собирается причинить ей неимоверные страдания.
— Идите сюда, — произнесла она, вставая и освобождая кресло.
У незваного гостя оказались синие вороньи глаза Зате Явы, но гораздо больше седины в волосах и в длинной бороде. Одет он был в прочные сапоги и солдатскую куртку из оленьей кожи и шерсти, а зубы его выглядели неухоженными, как у бедного крестьянина. Посмотрев на его руки и пояс, Бару поняла, что он безоружен.
А лицо его было знакомым! Странно!
— Приветствую вас, — вымолвил он. — Ваш секретарь поднял такой шум, пытаясь отыскать меня. И я решил нанести вам визит.
Бару измерила взглядом расстояние до него — и до висевших на стене ножен.
— Где Мер Ло?
— В полной безопасности. Совсем вымотался — целый день все ныл да тявкал. Но вы правы, Бару. Вам надо быть начеку. — Он шагнул к столу, и Бару отступила, держась от мужчины на некотором расстоянии. — Стража в вашей башне ненадежна. Замки нужно обязательно поменять. Беда с вами, с технократами… — Взяв со стола ее бокал, он принюхался к содержимому. — Вы слишком уважаете утонченность. Вы без ума от сплетен, слухов, неосязаемых признаков власти. Вам и в голову не приходит, что кто–то может вломиться к вам с ножом и чиркнуть по горлу. А Ордвинн еще недостаточно цивилизован для тонкой политики.
— Я ожидала такой встречи, — сказала Бару. До ножен на стене было легко дотянуться. — Но не думала, что к имперскому счетоводу пожалует князь. Что побудило вас устроить этот маскарад, Зате Олаке?
— Вы, конечно. Молодежь уважает театр больше, чем смерть… — Отпив из ее бокала, он нахмурился и засопел. — Похоже, я переусердствовал с дозой. Но не будем терять времени. Зачем звали? Город уже знает, что я живу в уединении. Для чего понадобилось меня искать?
Неужели ее сердце только что пропустило удар? А резкая боль в животе — отозвалась спазмом в грудной клетке?
Внезапно Бару ощутила липкий страх, и ее ладони взмокли от пота.
— Как заслужить противоядие?
— Только правдой, — буркнул Незримый Князь, нетерпеливо постукивая пальцами по столу. — Разве я похож на человека, которому нечего делать? Зачем вы звали меня?
Она глубоко вдохнула, как будто собиралась прыгнуть в воду. При князе не было ни пера, ни пергамента, да и вряд ли он надеялся обвинить ее на основании письменных показаний. Но он — брат Зате Явы, а та, если захочет, найдет, чем подкрепить обвинение.