Маршалы Наполеона
Шрифт:
Наступившее в конце концов относительно мирное время (относительно мирное, ибо на Пиренейском полуострове по-прежнему гремят выстрелы и льется кровь) позволяет Даву подолгу бывать дома, время от времени посещая обязательные торжества при дворе императора французов. Он присутствует на церемонии бракосочетания Наполеона с его молодой супругой эрцгерцогиней Марией Луизой 2 апреля 1810 г. Князя Экмюльского видят в этом году и во время другой грандиозной церемонии в Париже, собравшей, по словам современника, не меньше ста тысяч человек. Это — похороны в Пантеоне одного из самых отважных воинов империи — маршала Ланна, павшего под Эслингом в 1809 г.
Генерал
Наполеон удостаивает Даву всякого рода придворными отличиями, которые вынуждают не склонного к светской жизни маршала довольно часто бывать при дворе. Может быть, с последним обстоятельством связан мгновенно распространившийся в обществе слух о том, что император намерен неким особым образом вновь наградить своего верного слугу. Видимо, как раз это имел в виду Бурьенн, писавший о том, что в самый канун войны с Россией Даву хвастал, что Наполеон «обещал ему сделать его вице-королем Польши». Когда же удивленный Бурьенн высказался в том смысле, что полякам в вбзрожденной Польше может не понравиться, что во главе их поставят иностранца, он услышал в ответ: «Ах, Боже мой, да какое дело до их жалоб… сабля торжествует над всем и все улаживает; тем хуже для побежденных»{353}.
Один из биографов «железного маршала» как о вполне достоверном факте пишет даже о том, что Наполеон якобы «выпытывал» у Даву, как тот себя поведет, если он сделает его королем Польши. «Когда человеку выпала честь быть французом, — ответил Луи Николя, — он всегда должен оставаться французом». Но добавил при этом: «С того самого дня, как я приму корону Польши, я полностью и окончательно стану поляком и буду действовать… против Вашего Величества, если того потребуют интересы народа, чьим главою я стану»{354}.
Театральность приведенного монолога столь очевидна, что почти не вызывает сомнений в его апокрифичности. Но и без вымышленных речей и мифических рассуждений о польской короне положение Даву в наполеоновской табели о рангах было совершенно особым. Ни одному из своих маршалов, исключая Даву, император не доверил командовать корпусом численностью в 140 тыс. человек. Никому из маршалов империи не было пожаловано такое множество денежных подарков, как Даву. Поговаривали, что к началу похода в Россию годовой доход князя Экмюльского составлял ни много ни мало — более двух миллионов франков, и острословы заявляли, что гораздо лучше быть Даву, чем Его Королевским Высочеством. Русский агент в Париже полковник А. Чернышев доносил в Петербург относительно Даву: «В настоящее время это тот маршал, который имеет наибольшее влияние, ему Наполеон более, чем всем другим, доверяет и которым он пользуется наиболее охотно, будучи уверен, что каковы бы ни были его приказы, они будут всегда исполнены точно и буквально»{355}.
Располагаясь со своей штаб-квартирой в Гамбурге, Даву делает все от него зависящее, чтобы как следует подготовиться к предстоящей кампании 1812 г. «Никакая мелочь не была слишком малозначащей для того, чтобы ускользнуть от его внимания. Он позаботился о том, чтобы в ранцах его солдат было все, что им потребуется (в походе). Его полки были обеспечены всем необходимым и, по словам Сегюра[131], в каждом из них были свои «каменщики, пекари, портные, сапожники, оружейники; короче говоря, рабочие самых разных профессий. Все, что им было нужно, находилось при них; его армия напоминала своего рода колонию…Он (Даву) учел все потребности; все средства для того, чтобы их удовлетворить, были готовы»{356}.
24 июня 1812 г., перейдя Неман, части Великой армии вступают в пределы России. В обычном для наполеоновских бюллетеней бравурном стиле воззвание императора к Великой армии в канун кампании 1812-го года открывалось фразой: «Воины! Вторая польская война начинается…»{357}.
В начавшейся войне Даву командовал 1-м корпусом Великой армии, состоявшим из пяти пехотных дивизий и двух бригад легкой кавалерии. Правда, сразу три его дивизии из пяти (1, 2 и 3-я) «после переправы через Неман были отданы под начальство неаполитанского короля[132] для преследования неприятеля и поддержки кавалерии. У маршала оставались только дивизии Компана[133] и Дезе[134], причем половину дивизии Дезе маршал должен был оставить в качестве обсервационного отряда в Минске»{358}.
Легко предположить, что князь Экмюльский был раздосадован принятыми императором решениями о дроблении сил 1-го корпуса. И все же начало войны с Россией, казалось, не предвещало Великой
Однако, чем дальше солдаты Наполеона уходили на восток, тем все менее радужными для них становились перспективы дальнейшего развития событий. Французам не удалось помешать войскам 1-й и 2-й русских армий соединиться под Смоленском[135]. По мнению А. П. Ермолова, «грубая ошибка Даву была причиною соединения наших (т. е. русских) армий…». Иронизируя по этому поводу, Ермолов писал: «Наконец 2-я армия прибыла к Смоленску; совершено соединение (с 1-й армией)! Тебе благодарение, знаменитый Даву, столько пользам России послуживший!»{360}. В своей критике действий героя Ауэрштедта и Экмюля герой Отечественной войны 1812 г. был прав лишь отчасти. Во время своего марша к Смоленску Даву приходилось в куда большей степени «сражаться» с данным ему Наполеоном в помощники императорским братом — королем Вестфалии Жеромом Бонапартом и действующим совместно с ним другим королем — зятем императора Иоахимом Мюратом, чем с русскими войсками. Несогласованность действий отдельных частей Великой армии стала для нее настоящим бичом. Амбициозные, не привыкшие подчиняться никому, кроме императора, командующие корпусами Великой армии, наделенные властелином звучными титулами герцогов, князей и даже королей, без конца ссорились друг с другом. Это, разумеется, мешало скорректированным действиям их частей, ставя под вопрос успех той или иной боевой операции.
Компан
Особенно частые и бурные «выяснения отношений» происходят между Даву и Мюратом. В сражении под Вязьмой между ними «вышли опять крупные недоразумения и Мюрат чуть не поднял руку на Даву, а затем плакал от досады и, чтобы заглушить чем-нибудь свою злобу, бросился преследовать русские войска по гжатской дороге»{361}.
Во время Бородинского сражения[136] находившийся на правом фланге Великой армии корпус Даву в течение пяти часов подряд, неся огромные потери, атакует флеши у деревни Семеновской. Артиллерия Багратиона открывает убийственный огонь; русские полки левого фланга не раз ходят в штыковую атаку. «Посреди этого грохота Даву с дивизиями Компана, Десе и тридцатью орудиями быстро двинулся к первому неприятельскому редуту, — вспоминал адъютант императора граф Филипп де Сегюр. — Русские открыли ружейный огонь; лишь со стороны французов гремели орудия. Пехота двинулась, не стреляя; она спешила навстречу неприятельскому огню, чтобы его прекратить, но Компан, генерал этой колонны, и его храбрейшие солдаты падали раненые, остальные в отчаянии остановились под этим градом пуль, собираясь отвечать на него; тут подоспел Рапп заменить Компана, ему удалось бегом повести солдат в штыки против неприятельского редута. И вот он уже первый достиг его, как вдруг и его постигает та же участь: он получает свою двадцать вторую рану. Его замещает третий генерал, но и тот падает. Сам Даву ранен»{362}.
Князь Экмюльский пытается убедить императора прекратить бессмысленные лобовые атаки, попытавшись обойти левый фланг неприятеля. «Нет, — слышит он в ответ, — …это слишком далеко уведет меня от цели и заставит… потерять время»{363}. В итоге, «сэкономив» время, Наполеон оставляет на поле битвы, помпезно названной им «lа Bataille de Moskova», чуть не половину Великой армии[137]. По числу убитых и раненых в Бородинском сражении корпус маршала Даву занимает одно из первых мест.
Русская армия не разбита, но она отступает. Великая армия следует за ней по пятам. «Сентября 2-го (14-го), в час пополудни, пройдя через большой лес, — вспоминает француз — участник кампании 1812-го года, — мы увидали вдали возвышенность и через полчаса достигли ее. Передовые солдаты, уже взобравшиеся на холм, делали знаки отставшим, крича им: «Москва! Москва!». Действительно, впереди показался великий город… В эту минуту было забыто все — опасности, труды, усталость, лишения — и думалось только об удовольствии вступить в Москву, устроиться на удобных квартирах на зиму и заняться победами другого рода — таков уж характер французского воина: от сражения к любви, от любви к сражению»{364}.