На осколках цивилизации
Шрифт:
Наконец Константин смог затянуться; курить здесь наверняка было нельзя, но ведь курили… Джон чувствовал, как будто бы расслаблялся, вполне себе зная, что это обман; но что не сделаешь ради самообмана, верно? Женщина наконец закончила разговоры с дежурным и подошла к нему.
— Больница, как вы заметили, большая, поэтому мы сейчас пройдёмся по комнатам… Посидите лучше здесь. И да… — она, наверное, хотела сказать, что курить здесь запрещено, но, увидев белёсые пары дыма, которые Джон выпускал прямо в её лицо, и его глубокое, такое окончательное разочарованное равнодушие, решила промолчать и тут же ушла. А Джону было действительно плевать на всё это с высокой колокольни — он не курил, кажется, вечность по своим ощущениям.
Когда наконец сигарета превратилась в сморщенный
Джон вернулся в круглую комнату, прошёл рядом со стеной, пару раз чуть не сбил каких-то калек и проник во второй коридор — ещё темнее прежнего. Одна лампочка оказалась перебитой, стеклянная крошка валялась на полу; видимо, здесь либо снаружи было «весело».
Джон зачем-то отмерял количество шагов от круглой комнаты до конца этого коридора — здесь вообще, казалось, не было людей, будто всё вымерло, даже ни единого шёпота или храпа. Двери хоть и открыты, но всё внутри было во тьме; он осторожно заглядывал внутрь, но не видал никого; некоторые комнаты вообще были заперты. Судя по размерам, они все были одинаковыми, как в начале, но стали ещё более тёмными, сырыми и закоптившимися. Джону стало неуютно здесь — будто это был морг, что вполне могло быть, а не больница, и повернул назад — наверняка сопровождавшая его вернулась с хорошими новостями. Он вдруг остановился и спросил себя, кажется, вслух: «А с хорошими ли?». А если с хорошими, то что тогда он скажет Чесу, как его встретит; категорично нельзя было пускать это на самотёк, и, хотя он и обещал себе, что выскажет ему всё, теперь-то, как всегда, трусость взяла над ним верх, вновь нашёптывая придумать более рациональные слова и действия. Но… к какому чёрту ему всё это, если пока не то чтобы Чеса — намёка на него нет?
Джон остановил себя, судорожно выдохнул — нет-нет, не для сегодняшнего дня эти мысли. Они вновь подкидывали дров в тот так и не погасший пожар внутри него, который продолжал и продолжал гореть, понемногу, потихоньку, но разрушая его изнутри. Скоро там останется что? Верно, только обугленные частички; это всё его наказание за так и несказанное, за резко принятое и ложно обдуманное в этот короткий (или длинный) промежуток времени. Как будто он был сам себе и инквизитором, и еретиком: сам сжигал и сам горел. Только вот что нужно, чтобы остановить это?
Он опёрся о стену и съехал вниз; стена была холодная, даже влажная, он прижался к ней горячим лбом, силясь остудить мысли. Если идти от причин, то остановить это можно, делая обратное: сказать нужное, ещё раз обдумать решение и принять его более мягко. Но какой в этом толк? Джон развернулся и опёрся затылком о стену, прикрыв глаза и наслаждаясь холодом. Да никакой, в том-то и дело.
Где-то позади него, в комнате, контрастно со стоявшей здесь вечной тишиной раздался надрывный кашель — кашель не от простуды, с усмешкой думал Джон, а кашель типичного курильщика. Кашлял кто-то, судя по всему, уже старый (у молодых звук всё равно звонче). «Когда начинал, нужно было не по десять курить в день, а по две», — будто обращаясь к нему, думал он, качая головой и понимая, что и сам когда-нибудь точно дойдёт до такого скотского состояния, если уже, конечно, не дошёл. Или не перешёл его…
Кашель — такой глухой, надсадный, хриплый — продолжался с минуту или две. Джон и сам помнил, как харкал почти кровью, когда у него нашли рак; в этом случае до смертельной болезни уже было недалеко. А Чес? Он сам уже и забыл, как кашлял его напарник тем холодным утром: так же или чуть лучше? Наверное, чуть лучше; наверное, ему опять
Наконец кашель приутих, послышалась возня; Джон сидел рядом с дверью и с интересом приоткрыл её, заглянув внутрь. В тонкую щёлку была видна только тёмная полоска стены и железный поручень кровати. На ней двигались, явно собираясь вставать. Джон вновь захотел покурить, причём сильно, сильнее прошлого раза, хотя тогда он долго до этого не курил, а здесь — всего пять минут назад. Он тяжело встал — тело не слушалось, его будто поменяли за эти дни — и решил зайти, попросить сигаретку опять. Было весьма непривычно просить, а не иметь собственные; Джон подумал, что обязательно найдёт хоть дешёвую пачку и худую зажигалку, но лишь бы те были у него всегда.
Он толкнул дверь и аккуратно вошёл в тёмное помещение.
***
Лампочка горела в метрах двух от двери, поэтому тусклый серый свет, затемнённый ещё в два раза в комнате, — это всё, чем он мог теперь довольствоваться. Справа от двери находилась обычная кровать, слева — лежал когда-то белый, теперь почти чёрный рваный матрац с тонким одеялом. Света здесь почти не было — только то, что шло из общего коридора, а другой мебели, кроме захудалого, евда стоящего на ножках стула, не оказалось видно сквозь полный мрак. Стены влажные, обшарпанные; Джон не понимал, почему останавливал внимание на этих мелочах. Это было похоже на тот самый раз, когда он, кажется, очень-очень давно, но на самом деле всего пару недель назад вышел из такси и дал водителю слишком много денег и отказался от сдачи, а тот выскочил и… началось. Константин помнил, как медленно оборачивался, как улавливал каждую мелочь, как и теперь мог воспроизвести всё это, будто оно было пару секунд назад, и как потом кардинально поменялась его жизнь. А теперь, думал он, оглядывая помещение, теперь точно поменяется, сомнений нет, но… как?
На кровати, согнувшись, вновь принялся надрываться кашлявший; Джон постоял на пороге, помедлил, потом вошёл.
— Не найдётся сигаретки?
— Нет, сам уже много не курил, — он прокашлялся ещё немного и разогнулся, повернувшись к нему. Джон усмехнулся.
— И не надо…
Вероятно, дальше всё очень прогнозируемо: всё как во сне, ничего не понять, разум улетел навсегда, навечно, без возможности возврата — по крайней мере, в те моменты, когда он был остро необходим. Джон чувствовал, как начинают трястись его руки, как нужные слова уходят с языка в пустоту, а не собеседнику и как пожар в душе… разгорается до неимоверных размеров. Он сглатывал слюну, силясь приглушить першащую сухоту, судорожно перескакивал с одной мысли на другую и лишь внешне наверняка выглядел спокойным, даже холодным.
Чес прохрипел от удивления; было бы больше сил — вскрикнул. Потом прикрыл рот ладонью, будто бы всерьёз громко крикнул или собирался; глаза… Джон не мог смотреть. Это было единственное прекрасное в нём на тот момент.
Вид уставший и потрёпанный; ну, тут добавить нечего, нынче все выглядят на один лад. Джон осторожно сделал несколько шагов вперёд, прошёл вдоль кровати, взял стул, вернулся в исходную точку, поставил и сел. Он не знал, что сейчас будет; возможно, впервые в жизни что-то не знал и не мог предугадать. В его голове, как известно, перебрались сотни тысяч причин, по которым они могли разойтись с Чесом; все они имели примерно исходные корни. Он не знал, чего ожидать: игнора, удара, крика, бунта, кучи гадостных слов, а может, пули в лоб. Не знал. Но морально был готов к каждому из этих вариантов; главным было для него понять — почему. А чтобы это узнать, достаточно лишь посмотреть в глаза…
Стояла полнейшая гробовая тишина, какой в жизни у него не было; у Джона в жизни просто не существовало таких моментов, когда столько неопределённости, безумия и страха концентрировались в каких-то их жалких отношениях; никогда. Он сам не мог начать говорить и не мог взглянуть на Чеса, чтобы что-то понять; тот замер на месте, боясь пошевелиться.
Внешний шум почти не долетал; кажется, вскоре всё-таки зашла его спутница, начала что-то спрашивать, пару секунд поглядела на них и тут же торопливо скрылась, вероятно, всё поняв без слов. Наконец Джон поднял взгляд и посмотрел в эти глаза.