Письма к Евгении или Предупреждение против предрассудков
Шрифт:
Надежда - вторая христианская добродетель - утешает нас в страданиях, причиняемых верой; надежда требует от нас твердого убеждения в том, что все, кто веровал, то есть все, кто подчинялся священникам, в награду за это будут вкушать невыразимое блаженство в загробном мире. Таким образом, надежда основывается на вере, а вера зиждется на надежде. Вера предлагает нам надеяться на то, что она сама нам обещает. На что же мы все-таки должны надеяться? А это, видите ли, блага невыразимые, то есть такие, которые нельзя выразить никакими словами. Стало быть, мы никоим образом и не можем знать, на что надеемся; но тогда мы спросим: как можно надеяться или хотя бы желать того, чего не может выразить язык? Как можно непрестанно говорить нам о вещах, о которых в то же время сообщается, что они непостижимы и невыразимы?
Мы видим, что надежда так же мало обоснована, как и вера; разрушая веру, мы неизбежно уничтожаем надежду. Какая же, однако, польза людям от надежды? Нам скажут, что она побуждает к добродетели, помогает сносить превратности судьбы, утешает верующих людей в горе и страданиях. Но как же можно ободрить, поддержать, утешить какими-то неясными, туманными понятиями, не дающими никаких достоверных представлений? Как бы там ни было, ясно, что надежда нужна опять-таки священникам, чтобы выпутываться из затруднений каждый
Третья божественная добродетель - любовь; она предполагает, что мы должны любить превыше всего бога, а затем наших ближних - как самих себя. Однако, чтобы проповедовать любовь к богу, религии следовало бы сделать его достойным любви. По правде же, сударыня, мы вправе спросить, заслуживает ли христианский бог нашей любви. Можно, ли испытывать что-нибудь, кроме отвращения, к пристрастному, своевольному, жестокому, мстительному, ревнивому и кровожадному тирану? Можно ли искренне любить существо, самое страшное из всех, какие мы знаем? Как любить бога живого, способного приговорить к вечным мучениям свои творения, которые могут только трепетать от ужаса при одной мысли о возможности попасть в его руки? Понимают ли наши богословы, что они говорят, называя страх божий страхом сыновним, то есть чувством, вызванным и продиктованным любовью? Не должны ли мы ненавидеть, проклинать варвара-отца, несправедливость которого простирается настолько, что он в состоянии покарать весь ни в чем не повинный человеческий род всего-навсего за какое-то яблоко, которое ему ничего не стоило помешать съесть? Что и говорить, сударыня, а любить превыше всего бога, характер которого, изображаемый в Библии, способен вселить лишь ужас,- невозможно. Если, как считают янсенисты (1), для достижения блаженства необходимо прежде всего любить бога, то мы не должны удивляться малому числу избранников, которые будут удостоены этого блаженства. Напротив, нужно думать, что мало кто сможет преодолеть в себе ненависть к такому богу; однако и этого, если верить иезуитам, вполне достаточно. Способность любить бога, из которого религия сделала ненавистнейшее существо, следует считать самой сверхъестественной из всех добродетелей, то есть наиболее противной природе! Очень трудно любить того, кого не знаешь; еще труднее любить того, кого боишься; любить же существо, которое нам изображают самыми отвратительными и отталкивающими красками, просто невозможно.
Поэтому мы и должны признать, что, не обладая непостижимой, неведомой благодатью, о которой профаны не имеют ни малейшего Понятия, христианин в здравом уме любить своего бога не может; святоши, хвастающие таким счастьем, могут, конечно, и обманываться. Ведь они ведут себя, как низкие льстецы, которые в надежде ублаготворить отвратительного тирана либо показать свое смирение и тем смягчить его гнев, на людях притворяются и
выражают свою неизменную любовь, ненавидя его в глубине души; иногда же они уподобляются экзальтированным мечтателям, внушившим себе какое-то сказочное представление о боге и не хотящим видеть тех его черт, которые характеризуют его как самое злое существо, не смотря на голословные утверждения о его доброте и справедливости. Самые искренние святоши похожи на женщин, пылающих безудержной страстью к любовнику, которого другие, не влюбленные в него, считают просто даже недостойным привязанности. Мадам де Севинье (2) говорила, что она любит бога как благородного человека, каких она еще не знала. Но благороден ли христианский бог? Если бы мадам де Севинье хоть немного только подумала о том портрете, который дают нам библия и богословы, она вряд ли могла бы любить оригинал.
Что же касается любви к ближнему, то разве мы нуждаемся в религии, что сознавать, что наш долг быть благожелательными и любить себе подобных следует из самой человеческой природы? Ведь только давая другим ощутить свое расположение, мы можем пробудить в них; те чувства, которые нам бы хотелось, чтобы они питали к нам. Вполне достаточно быть просто человеком, чтобы претендовать на сердечное отношение всякого другого человека, не лишенного чувства гуманности и не урода. Кому лучше вас, сударыня, знакомо это чувство? Разве ваша участливая душа не испытывает на каждом шагу удовлетворения от облегчения чужих страданий? Вряд ли вы были бы в состоянии независимо от каких бы то ни. Было предписаний религии равнодушно смотреть на слезы и нужды вашего ближнего. Приносить людям счастье - не значит ли властвовать над их душами? Так наслаждайтесь же этой властью, продолжайте расточать вокруг себя добро и радость; вы обретете довольство собой и почерпнете удовлетворение в своих благодеяниях; вас благословят ваши близкие и принесут вам заслуженную дань привязанности, на которую имеют право все| добрые души.
Не довольствуясь проповедью любви к ближнему, христианство предписывает также любить врагов; это изобретение приписывается самому сыну божьему; именно благодаря этой заповеди богословы ставят христианскую мораль выше всех этических систем античных мудрецов. Важно, однако, установить, применима ли эта заповедь в жизни; человек с возвышенной, благородной душой, конечно, может ставить себя выше всех оскорблений; забывать нанесенные обиды благородно, и человеку большого сердца естественно платить за зло добром и тем заставлять обидчика краснеть; но испытывать настоящую нежность к тем, кто стремится нам вредить, невозможно; эту заповедь любви к врагам, изобретением которой так гордится христианство, сами же христиане преступают на каждом шагу. Да и можно ли действительно любить тех, кто нас заставляет страдать? Властны ли мы радоваться собственному горю, с радостью получать оскорбления, любить людей, обходящихся с нами жестоко? Нет, конечно. Мы можем стойко и спокойно выносить страдания и неприятности, мы можем утешаться надеждой на небесное воздаяние; но в ожидании этих наград мы никак не можем испытывать
Надо любить бога превыше всего, а следовательно, его надо предпочитать своим ближним. Мы всегда принимаем к сердцу все, что касается тех, кого любим, и поэтому каждый истинный христианин не может не проявлять религиозного рвения и, если это нужно, даже не может не уничтожать своих ближних, когда эти ближние своими делами или помыслами оскорбляют бога. Равнодушие в таких обстоятельствах считается преступлением; если человек искренне любит бога, он должен со всей горячностью защищать божьи интересы, и в таких делах вряд ли можно ставить какие-либо границы этой горячности. Этими-то абсурдными представлениями и оправдывались все преступления, все крайности и безумства, которые во все времена совершались на земле из религиозного рвения. Безумные фанатики, одурманенные священниками, ненавидели друг друга, преследовали, душили; они считали своим долгом мстить за всемогущего бога; они воображали, что богу, всеблагому и милосердному, доставляет наслаждение наблюдать братоубийство; они в своем безумии верили, что, защищая интересы священников, защищают дело самого бога. Другими словами, на основании догм, противоречащих всему тому, что сама же религия нам говорит о божестве, священники во все века возмущали народы и заставляли их преследовать и уничтожать врагов церкви. Под предлогом отмщения за всемогущего священники изобрели способ мстить за самих себя, не подвергаясь ни ненависти, ни позору, которых заслуживали их жестокости и бесчеловечность. Во имя бога, владыки природы, они заглушили в человеке голос природы; во имя бога всеблагого они вселили в людей злобу и ненависть; во имя бога милосердного они навеки запретили прощать.
Таким образом, сударыня, религиозное рвение, благочестие, неизбежно проистекающее из любви к богу, стало испокон веков источником самых страшных потрясений на земле. Христианский бог, как и римский Янус (1), имеет два лица: то нам представляют его добрым, то он пышет местью, жестокостью и злобой. К чему же ведет такая двуликость? Христиане гораздо больше напуганы страшным образом своего бога и значительно меньше полагаются на его благость; они опасаются его капризов, считают его способным на измену, воображают, что самый верный способ доказать богу свое рвение - это мстить за него; они убеждены, что злой господин не может не быть доволен, когда слуги ведут себя так же, как он сам, и что он никогда не покарает их, до каких бы крайностей они ни довели свою мстительность в отношении тех, кто осмелился оскорбить их хозяина.
Из всего сказанного, сударыня, вы можете заключить о тех пагубных последствиях, к которым могут привести любовь к богу и вытекающее из нее благочестие. Если такую любовь и можно назвать добродетелью, то она, конечно, выгодна и приносит добро только самим священникам, которые одни вправе возвещать народам гнев божий; которые одни только и пользуются дарами и почестями, приносимыми богу; которые одни могут судить о том, что угодно и что не угодно богу; которым одним известно, чего требует бог от человека и в каких случаях следует мстить за нанесенные ему обиды. Только священники заинтересованы в том, чтобы внушать страх перед богом и его жестокостью, чтобы порабощать людей; только они нашли способы удовлетворять собственную мстительность и страсти, изображая мстительным и жестоким бога, искореняя в людях какую бы то ни было человечность и терпимость, внушая им безумную злобу и ненависть, толкая их на преследования и преступления, приводившие во все времена к самым невероятным потрясениям в христианских странах.
В соответствии с мрачными доктринами своей религии христиане обязаны ненавидеть и преследовать всех, на кого им укажут как на врагов господних; как только они проникаются превыше всего любовью к строгому, мгновенно раздражающемуся по любым пустякам владыке, которого могут оскорбить даже невольные, безотчетные помыслы и мнения человека, они считают себя обязанными выказывать рвение, поднимать споры и ссоры, мстить за своего повелителя, как подобает мстить за божество, то есть проявлять беспредельную жестокость. Такое поведение - неизбежное следствие тех возмутительных представлений о боге, которые внушаются нам священниками. Таким образом, истинный христианин неизбежно должен быть нетерпим ко всем инакомыслящим. Правда, что в теории христианство проповедует снисходительность, терпимость, согласие и мир; но на практике христиане проявляют эти добродетели только тогда, когда не обладают достаточной властью, чтобы дать волю своим разрушительным страстям. В действительности христиане обнаруживают чувства, свойственные всякому человеку, только по отношению к своим единомышленникам, к единоверцам, и выказывают большее или меньшее отвращение ко всем, кто не принимает вслепую богословских рассуждений священников. Мы наблюдаем, как даже самые мягкие и самые честные люди бесчеловечно относятся ко всякому, кто принадлежит к другой секте; господствующая религия (то есть та, которую исповедует государь или которая пользуется покровительством власти) повсюду либо уничтожает все другие секты, либо в лучшем случае дает им почувствовать свое превосходство, применяя для этого весьма стеснительные, оскорбительные и возмутительные меры. Очень часто государи в угоду церкви восстанавливают против себя своих самых верных подданных и навлекают на себя ненависть, которая должна бы быть| направлена против священников, по чьему наущению действует правительство.