Поле Куликово
Шрифт:
Мужик отшатнулся, припадая на короткую ногу, оборотился, дохнул в лицо сивухой:
– Кто?.. Ты пошто, щенок, лезешь не в своё дело?
Широкое половчанское лицо, сине-багровое от браги и ярости, раздутые ноздри, белые волчьи зубы и под лохматыми бровями - налитые кровью белки, жутковатая темень зрачков.
– Пошто лезешь, говорю, шорник-сапожник?
– Не бей её, дядя Роман, она - не виноватая!
– Не виноватая? Ты почём знаешь, виноватая аль нет? Вон из избы, заступник соплястый! Кто тебя звал?
– Он знает.
– Арина приподнялась, упёршись руками в пол. В лице - ни кровинки, глаза - сплошные зрачки: омутовый мрак и безумный блеск.
– Он знает, -
– Он да я, да ещё Бог знает, что мы стали мужем и женой. Вот вам!
Чёрная "икона" в углу качнулась и кинулась к Арине.
– Что ты! Зачем Богородицу гневишь, доченька, зачем на себя наговариваешь? Ну, осерчал батюшка, побил маленько, так он тебе же счастья хочет, он простит и пожалеет. Возьми назад слово глупое!
– То - правда, матушка, перед Богом тебе говорю: муж мой единственный - Юрко Сапожник, и другого мне не надо.
– Кхе, - пегобородый завозился за столом.
– Ай, девки пошли! Чуть не прикупил я у тя порченую телушку, хозяин. Кхе... Ты уж дале-то сам, Ромушка, мы - сторонкой.
– Он начал подвигаться на край лавки.
Пришедший в себя Роман сунулся к дочери и выхрипел:
– У-убью-у!
– Убивай.
– Арина смотрела на отца сияющими глазами.
Мужик шагнул к парню, вцепился в рубаху.
– Ты-ы... Пащенок! Ублюдок! Голь перекатная... Боярское дерьмо! Ты как посмел дочь мою тронуть? Неш думал, я её в холопки отдам? Дочь-то мою?! Да я её лучше - в омут, пусть бесу водяному достанется, только не тебе...
– Роман, опомнись!
– закричала мать.
– Не-ет, пусть бесу...
– Мужик тряс Юрка за грудки, а другой рукой шарил за поясом.
– Пусть лучше бесу...
Если бы этот пьяный лохматый зверь не был отцом Аринки!..
– Тя-тя! Не надоть!
– детский крик вырвался из сеней, за ним метнулись две белые сорочки, повисли на руках отца.
– Роман, ты сдурел?.. Юрко, беги!..
– Ю-ура-а!
– пронёсся в избе крик Аринки.
Юрко отпрянул от мужика, нож блеснул перед его лицом. Злоба ударила в голову, рука напряглась, из рукава в ладонь скользнула свинчатка. Юрко свистнул, взмахнул кистенём.
– Дядя Роман, не подходи!
– И рванулся к девушке, схватил за руку.
– Пойдём!
Она встала и шагнула за ним к двери.
– Ку-уда?
– хозяин, отбросив жену и младших дочерей, рванулся за Ариной, но свинчатка описала перед ним круг.
– Разбойник! Дочь украл! Я к старосте пойду, к попу... Тебя засекут! В колодки забьют!
– То-то, дядя Роман! Старосту вспомнил. Не забудь ещё княжеских отроков да судью. За "боярское дерьмо" тебе перед ними отвечать придётся. На дыбе, пожалуй. А за "ублюдка"...
Подтолкнув Аринку к двери, Юрко шагнул за ней в сени. Но ещё раньше туда проскользнул сват. За калиткой их догнали плачущие девчонки, вцепились в сестру.
– Нянька Арина, пойдём на сенник, мы боимся...
Девушка всхлипывала, из дома неслась перебранка, и теперь бас мужика уступал крику женщины.
– Вот што, птахи, - сказал Юрко.- Утро вечера - мудренее. Ступайте ко мне домой. Бабки пока нет, а дверь - не заперта. Серый вас не тронет. Забирайтесь на полати да спите. Есть, поди, хотите?
– Хоцим, - пропищала пятилетняя Уля, цеплявшаяся за подол няньки.
– На полке в сенях каравай, в горшках молоко, да мёд, да репа - всё ешьте. Мы с вашей нянькой скоро будем.
Она пошла за ним, не спрашивая, она доверилась ему, мужчине, и поэтому Юрко ничего не боялся. Пусть его вина - велика, а люди растревожены - могут сгоряча даже прибить - Юрку верилось в справедливость. Вины перед Богом он не чувствовал - это главное для него. Так и скажет принародно - там пусть
Не забыть ему до смерти, как он вошёл в набитую гостями избу старосты, стал на колени перед хозяином, его молодой женой и попом, сидевшими в красном углу, а рядом опустилась Арина, склонив голову, уронив на пол чёрные косы, вздрагивая исполосованной спиной под рваной сорочкой. И тишину, когда говорил о случившемся, просил защиты. И ропот, сквозь который рвались выкрики:
– Неслухи окаянные! Што надумали - против воли отца!
– Этих защити - завтра свои на шею сядут!
– Без венца станут жить, аки свиньи в скверне валяться.
– В подолах начнут приносить!
– А чего ждать от колдуньиной дочки да этого сураза?
– Пороть обоих!.. Аришку - в дом церковный!
Юрко вздёрнул голову. Перед собой увидел набелённое лицо, соболиные брови и пылающие зелёным светом глаза старостиной жены, убранной в свадебный венец. Она не отрывала взгляда от склонённой Аринки. "Будто ястребиха над курочкой..." Опуская голову, успел заметить в конце стола испуганные глаза матери... Ропот нарастал, и Юрку казалось - вот-вот на него посыплются удары хмельных мужиков и баб. Были тут парни, Аринкины воздыхатели, - эти постараются. Краешком глаза видел, как пробивается к ним рыжий детина - тот, которого Аринка окрестила Драным петухом. Этот в свалке может нож сунуть в бок или огреет кистенём. Но рядом возник Сенька, стал за спиной Юрка. В углу верещали девки...
– Бабоньки! Мужики!
– голос Меланьи прорезал шум.
– Али мы - не христиане? Али молодыми никогда не были? Что же это делается? Фролушка, скажи ты им...
Ропот покатился на убыль, а девки загалдели, жалея осуждаемых, - спохватились, что надо радоваться: соперница хочет идти за парня, который и женихом-то на селе не считался.
– Тихо, сороки!
– принаряженный в расшитую рубаху, подпоясанный алым кушаком, староста вырос над столом, и был он красив; наверное, многие женщины лишь теперь заметили это.
– Што я скажу, православные? Не мне их судить - какой судья жених? А своё выскажу. Понять их можно, коли родитель зверь и силком выдаёт девку за постылого. Оправдать же трудно. Родительское право – свято и не нами писано. Без него всё прахом пойдёт. А побежали они не в тёмный лес, не в разбойный скит, не в Литву, не в татары - к вам пришли, к батюшке вот, ко мне, старосте, - правды и защиты пришли искать открыто, и уж тем они - чисты и любы мне. Так, может, сумеем без розог в их беде разобраться да вразумить - и дочь, и отца, и Юрка?