Тот, кто держит за руку
Шрифт:
Нормально, — пожимает та плечами, — доктор Хоффманн говорит, что иногда у нее наблюдаются спонтанные подергивания рук и ног… и что это хороший признак. Как думаешь, это не просто слова?
Если доктор Хоффманн так говорит, то, думаю, нам стоит ему верить, — пытаюсь ободрить Мелиссу своей напускной веселостью, но та продолжает задумчиво хмуриться и не обращает, по всей видимости, на меня никакого внимания.
Куда мы едем? — наконец задает она резонный вопрос, заметив, как я сворачиваю на парковку возле большого
Я решил, тебе надо взбодриться, — многозначительно улыбаюсь я своей смурной спутнице, — а ничто, на мой взгляд, не бодрит лучше…
…Чем хорошая никотиновая затяжка?
Чем общение с фрау Ридель, моей бабушкой! — бодро заканчиваю я, наблюдая недовольную гримаску на лице девочки. — Не куксись, тебе она понравится.
…Сказал наркодилер грустному парню, — саркастически выдала Мелисса, складывая руки на груди. — Я, между прочим, не люблю старух… От них всегда воняет мочой.
Я в какой-то мере уже привык к ее резким суждениям и словечкам и сейчас просто качаю головой в немом осуждении.
Давай договоримся, — говорю я своей спутнице, — если сегодня от моей бабушки будет вонять мочой, то тебе больше никогда не придется снова с ней видеться.
Да я и так не собиралась встречаться с ней снова, мистер умник! — закатывает Мелисса глаза. — Пошли уже. Нашел, чем поднимать девушке настроение, — ворчит она себе под нос, — лучше бы купил мне мороженое… или пачку сигарет. Блин! — это она спотыкается и едва не налетает на мусорную урну, мне удается вовремя поймать ее за руку.
Так мы и идем через парковку: хмурая, черноволосая девочка в черной же одежде и улыбающийся парень с копной белокурых волос. Такими же встречает нас и моя бабушка, читающая в холле у большого окна свежую утреннюю газету… Она сразу же догадывается, что за смурная девица стоит рядом с ее улыбающимся внуком, но ей приходится приложить некоторые усилия — об этом она сообщает мне несколько позже — чтобы узнать в этом высоком, плечистом парне (во мне) своего собственного внука — что-то незримо изменилось как в самой моей неторопливой походке, так и в «еле заметных постороннему взгляду чертах несколько утомленного красивого лица». Привожу дословно ее собственные слова.
Старушка же удовлетворенно улыбается и машет нам с Мелиссой рукой.
А уже на второй день мне звонит доктор Хоффманн: «мы получили ваше резюме, молодой человек», говорит он, «и мы рассмотрели вашу кандидатуру на должность врача-интерна в терапевтическое отделение», снова говорит он, «готовы ли вы приступить к своим обязанностям, скажем, уже через дня два-три?», заканчивает он спорым аллюром, подобно горячему арабскому скакуну, нетерпеливо бьющему копытом о землю.
Едва дышу от волнения, так сдавило у меня грудь от этой внезапной новости… Отвожу трубку от лица и делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, потом снова подношу ее к губам и на одном выдохе сиплю свое ответное «да».
Вот
После этого я совершаю по комнате победную пляску со вскинутыми вверх руками, так что фрау Аксель недовольным покашливанием призывает меня к порядку, словно провинившегося школяра, а потом я звоню Веронике: прежде, чем я приступлю к своим трудовым обязанностям, мне предстоит закончить два важных дела… и оба они не будут легкими. И начать я собираюсь с разговора со своей девушкой…
С Вероникой мы пересекаемся возле кафе «Маргарита», где подают ее любимые вишневые слойки, но в кафе мы не заходим, не сегодня — идем в тихий сквер, расположенный позади данного заведения, и я набираюсь смелости, чтобы сказать ей то, ради чего и позвал ее сюда. Вероника кажется такой счастливой сейчас, когда наши пальцы переплетены между собой и когда жаркое июньское солнце веселыми, желтыми «зайчиками» скачет по коже ее обнаженных рук, что я едва могу заставить себя разрушить это ее блаженное неведенье… и наконец сообщить что…
Вероника, извини, но у меня не получится полететь с тобой на Карибы, как мы планировали.
Несколько томительных секунд она смотрит на меня потерянным, недоуменным взглядом, словно не понимает, о чем я вообще толкую, а потом взрывается зычным:
Как это ты не полетишь со мной на Барбадос? — против всякого обыкновения повышает она свой голос. — До вылета осталось меньше недели… я думала, между нами все решено, Марк, — она мужественно пытается сдержать панику в своем голосе. — Ты обещал дать нам второй шанс!
Так и есть, Вероника, — устало отвечаю я — надоело постоянно чувствовать себя виноватым. — Ничего не изменилось.
Ничего не изменилось?! — повторяет она с насмешливостью в голосе, и даже ее наманикюренные пальцы сжимаются в кулаки. — Нет, Марк, — горько усмехается она, — в этом ты не прав: многое изменилось, и ты — в первую очередь. Ты стал другой… Я не понимаю тебя. Мы так радовались этой возможно побыть вдвоем вдали от всего, что отвлекало нас друг от друга, и вот ты говоришь мне, что никуда не полетишь… И все почему? Да потому что тебе приспичило что-то кому-то доказывать, идти наперекор отцу, — она взмахивает в воздухе руками и обреченно роняет их вдоль своего тела. — Зачем, Марк? Разве твоя прежняя жизнь была так уж плоха? Чего тебе не хватало? Я… я… в полной растерянности.
Даю ее голосу затихнуть, а потом беру Веронику за ее опустившиеся руки.
Знаю, ты очень ждала этой поездки, — говорю ей понимающе, и личико девушки непроизвольно дергается, — я тоже ее ждал, но… Но сейчас в моей жизни происходит что-то новое, Ника, и я должен понять, что это такое. И если я и собираюсь кому-либо что-то доказать, как ты выражаешься, то этот «кто-то» я сам и есть, понимаешь? Я хочу наконец-то сделать что-то самостоятельно… Хочу понять, какой я человек… Кто такой Марк Штальбергер. Сейчас это важнее всего для меня.