Чёрный лёд, белые лилии
Шрифт:
Машка, хоть и ревела, по-прежнему сверкала белизной зубов, пылала румянцем округлых щёк, обезоруживала задорным, жизнерадостным блеском глаз. Валерины же глаза блестели ярко, но лихорадочно, нездорово, оживление на её лице казалось болезненным, да и вся она выглядела ужасно измученной и тонкой. Тане стоило только опустить руку, придерживающую её под лопатку, и Валера пошатнулась, едва не грохнувшись на землю.
– Ну, брось, что ты, будто правда привидение увидела, - укоряюще прошептала Таня, снова прижимая к себе голову подруги.
–
– так же тихо отозвалась Валера, доверчиво прижимаясь к Таниному боку.
– Пойдём, поговорим, столько всего… Столько всего, Танюша…
– Пойдёмте, конечно, всё мне расскажете, - быстро ответила Таня.
– Только не вздумайте плакать!..
Девочки жались к ней с обеих сторон, тёплые, живые, целые и невредимые.
Оставалось спросить одно. Тихим, спокойным голосом задать вопрос, громыхающий внутри.
Раз, два…
Прижимаясь щекой к мягким волосам на Валерином виске, Таня зажмурилась.
– Про Антона ничего не слышно?
– Про Калужного?
– тут же оживилась Машка, утерев последние слёзы, и в глазах её заплясали весёлые огоньки.
– А я ведь говорила! Помнишь, в поезде тебе тогда говорила? А ты - «он не мой, моя хата с краю, ничего не знаю»! А я знала! А я с самого начала говорила, нужно было больше меня слушать…
– Были какие-то вести?
– нетерпеливо перебила Таня поток Машкиных излияний, но Широкова только многозначительно подняла палец и улыбнулась.
– А я говорила! А у меня, между прочим, бабушка гадалкой была, наверное, мне её дар передался… - и без того радостное лицо её приняло самое восторженное выражение, и она затараторила, почти задыхаясь: - Да ведь… Ведь… Я же молилась за тебя лесным духам тогда! Точно! Ну, с Иван Дмитриевичем! Я молилась, и они уберегли тебя! Валера, слышишь? Это я сделала! Все смеялись, а у меня, наверное, правда колдовской дар! А мы-то всё думали, кому бабушка его передала…
– Маша…
– Что? А, ты всё о своём... Да товарищ старший лейтенант вон, кажется, там где-то стоит.
– Стоит?!
– Ну да, он у нас с тех пор, как ты по…
– …пала в госпиталь, - договорила за Машку Валера.
– Пойдём, Танюша…
– Так он тут?
– встрепенулась Таня, оглянувшись на Валеру.
– Тут?
Но Валера почему-то не сразу ответила ей. Она намертво вцепилась в Танину руку и умоляюще заглянула ей в глаза.
– Тут, да, но, пожалуйста, Танечка, пойдём, пойдём сначала с нами. Никуда он не денется, и лучше будет, если ты сейчас пока не пойдёшь. Он ещё…
Таню будто кипятком окатило: с замиранием сердца она спросила:
– Цел он?
– Да, но…
– Прости меня, прости, родная, - быстро проговорила она, вырывая руку из цепких пальцев и быстро обнимая Валеру.
– Прости, я сейчас. Я же его не видела… не видела уже… Не могу, не могу, я только взгляну - и сразу к вам!
Запоздалый Валерин оклик повис в холодном воздухе. Таня, наскоро поцеловав подруг, уже распихивала локтями
В ушах оглушительно шумела кровь; сердце, спрятанное под рёбрами, бинтами, футболкой, кителем и бушлатом, заходилось стуком. Она уже ничего не слышала и не замечала, то и дело останавливаясь и пытаясь, встав на цыпочки, разглядеть что-то в толпе. Запыхалась, устала, хоть прошла-то, кажется, всего ничего.
Двадцать шагов.
Пять месяцев.
Долго же шла она к тебе, Ан-тон.
Таня узнала его сразу же.
Увидела в толпе знакомый разворот плеч, задохнулась. Остановилась. Между ними шли люди, торопились куда-то, тащили вещи, оружие, то и дело закрывая их друг от друга.
Они стояли. Смотрели.
Совершенно бледное, сумрачное лицо его так сильно оттенялось чёрными, почти синими в дневном свете волосами, что казалось призрачно-прозрачным.
Антон выглядел спокойным настолько, насколько это было возможным. У него, как у Валеры, не подгибались ноги и не дрожали руки; глаза смотрели прямо, губы были сомкнуты. И только в самой глубине глаз, в том, как он замер, не шевелясь, как неестественно повисли у него руки, чудилось Тане что-то чудовищно напряжённое, нечеловеческое.
Ну, что ты скажешь?
Огромный, страшный лейтенант с хрупким сердцем.
Первыми нервы не выдержали, конечно же, у неё: Таня, коротко всхлипнув, сделала шаг вперёд. Ещё один и ещё, быстрее и быстрее, порывистей и порывистей, всё ближе к ощетинившейся по-звериному фигуре; да что же с ними такое?..
И - сильнее, чем удар под дых, больней, чем пуля под рёбра.
Хриплое, дрожащее:
– Стой.
И вытянутая рука.
И ресницы у него, оказывается, дрожат. И руки всё-таки тоже.
И глаза - это от света, должно быть - льдисто-прозрачные, блестящие, отражающие в себе кусочек осеннего неба и её. Зрачки, покрытые, точно то лесное озеро, тонким, подтаявшим, отчаянно-звонким, до боли хрупким осенним льдом…
Внутри - тут же миллион чувств и мыслей: не думал о ней? Забыл? Другую нашёл? Не рад видеть?
И все они хрустят, проваливаются, точно лёд по весне, тонут в чёрных омутах его глаз, в болезненном, не верящем выражении лица. Не то… Не забыл.
– Антон…
– Стой!
– голос сиплый, низкий, будто он к воде не прикасался уже пару дней.
– Стой. Ты… Ты же…
Таня всё ещё не может понять. Но она чувствует.
Как там бывает в бульварных романах? Девушка злится, плачет, бьёт своего возлюбленного кулаками в грудь, а он нежно, но крепко держит её в своих объятиях, и в конце концов она успокаивается…
Через своё недоумение, через обиду, непонимание, через слёзы и тоску, через бесконечные месяцы разлуки она шагает к нему. Обвивает руками шею. Антон хочет отстраниться и даже делает шаг назад.