Андрей Кончаловский. Никто не знает...
Шрифт:
присутствует как своеобразный незримый жрец.
Армейская служба героя — жанровый слой уже героического эпоса. Зритель видит
былинно-гиперболические полковые учения, перемежающиеся с фрагментами любовной игры
героя и героини, по логике фольклорного параллелизма: битва-трапеза, битва-любовь.
Морская пехота, в которой служит герой, — привилегированная часть обрядового
коллектива страны, своеобразное воплощение мифа о фронтовом братстве, перешедшем
мирное время из былых сражений.
Герой, как и положено в посвятительном обряде, пройдет испытание «временной
смертью», то есть «погибнет», исполняя долг перед Государством, чтобы возрожденным войти в
пантеон предков, завершив свою ритуальную героическую миссию.
Но: «Морская гвардия не тонет!» — и советский воин победит даже Смерть.
Однако вначале семья получит извещение о его гибели в этой борьбе. Только позднее
придет весть о неизбежном воскрешении.
Эпический героизм Сергея Никитина зеркально отражается в героической же сюжетной
линии хоккеиста Игоря, давно влюбленного в Таню. Спортивные подвиги хоккеиста выглядят
великими сражениями богатыря, но уже не со стихиями (как в случае с Сергеем), а — в рифму
им — с иноплеменниками.
И девушка, в свою очередь, должна пережить посвящение. Жизнь в Тане, якобы
потерявшей любимого Сергея, замирает. Затем она возрождается в ипостаси невесты. Но уже
для нового, давно прошедшего инициацию жениха! Им и оказывается как раз хоккеист —
победитель чужеземцев.
Здесь Кончаловский шел за своим любимым Довженко. Вспомним финал классической
«Земли» (1930): героиня спокойно обнимает нового жениха, явившегося взамен ее Василя,
погибшего в сражениях с классовым врагом. Она будто и не замечает подмены!
Так у Довженко, а затем и у Кончаловского воспроизводится древнейшая метафора
обрядовой подмены жениха в традиционных обществах, не знающих личностного
самосознания.
По обрядовой логике двора-семьи встреча и брак Татьяны и Игоря, подменившего Сергея,
Виктор Петрович Филимонов: ««Андрей Кончаловский. Никто не знает. .»»
126
вполне легитимны, а потому — не отменимы. Но согласится ли с этим «воскресший» Сергей?
Так завершается эпико-героический цикл. Его персонажи или уходят из сюжета, или
неузнаваемо преображаются.
Наступает трагедийный слом.
Кончаловского уже в те годы очень занимал вопрос «о содержании и условиях
возникновения чувства трагического». Ему было интересно, органично ли появление трагедии
именно тогда, в середине 1970-х.
Он пытается
жанр трагедии: революции, эпохи социальных сдвигов. В такие моменты, поясняет режиссер,
отдельный человек переживает свою «причастность к мировому процессу», а значит, рождается
«чувство трагического». Такая «сопричастность с процессами внутри собственной страны»,
«умение их оценить», пускай ошибочно, подчиняясь иллюзиям революционной эйфории, «есть
явление, связанное с трагическим».
Кроме того, режиссер, убежденный, что пафос трагедии определяется гибелью героя «во
имя чего-то», трактует эту гибель как переход скорби в радость. Необходимая черта
трагического — праздничность. Смерть, порождающая чувство праздничного перерождения,
обновления.
Коллективное героическое, олицетворенное в подвигах Сергея Никитина, становится
историческим прошлым. Герой погружается в трагедийное одиночество. На первый план
выходит ЛИЧНОЕ переживание происходящего, а не чувства коллективного МЫ. Герой
покидает мир анонимного единства с его пафосом коллективных побед.
Равновесие в мироощущении героя сохраняется только до тех пор, пока в нем
удерживается баланс природного и общественно-государственного, любви и долга. Но вот
родной коллектив требует от героя личной, а не ритуально-уставной жертвы — безропотно
отдать возлюбленную «подменному» жениху. Во имя Долга перед Двором нужно пожертвовать
Любовью.
Герой прозревает ложность картины мира, которую он держал в своем сознании. Нет и не
было равновесия взаимопонимания в его отношениях с Двором! Открытие потрясает. Он
бросает вызов всем, всему миру, с которым недавно накрепко был слит. Он всех обвиняет в
разладе и противопоставляет себя целому как его отторгнутая часть.
В трагедийном слое сюжета проступают масштабы замысла Григорьева-Кончаловского.
Создатели фильма задумываются о феномене исторического становления мировидения
советского человека. О трагедийном переходе этого человека от коллективистских ценностей к
ценностям частного существования.
Как в образцовой трагедии, герой произносит свой монолог. В устах «простого парня»
Сергея Никитина, водителя троллейбуса и старшего сержанта морской пехоты, он звучит почти
пародийно. Но, с другой стороны, и оправданно. Ведь он только что пережил эпические
события своего богатырского вознесения к пантеону предков! Исполняя долг, он