Атаман Устя
Шрифт:
Бабьи гололоса уже явственно заголосили на мосту.
— Ряженые! бабы ряженыя молодцами! крикнулъ съ хохотомъ Орликъ. — Цпляйся! Вали на скомороховъ!.. Ползай, ребята, за невстами…
Чрезъ полминуты судно было окружено лодками со всхъ сторонъ. Нападавшіе и оборонявшіеся сцпились въ рукопашную. Застучали и замелькали топоры, ножи и дубье… Дв лодки опрокинулись опять, но молодцы не уплывали, а держались на вод, цпляясь за что попало…
— Наша взяла!.. Шинкуй капусту! раздался гнусливый крикъ надъ всми головами.
Каторжникъ Малина появился на помост бляны
Дикіе вопли и крики огласили окрестность, и вдругъ середи общей сумятицы послышался сильный трескъ. Никмъ не управляемое судно уткнулось въ островъ, заскрипло по швамъ и накренилось на бокъ. Бляна застряла…
Молодцы Орлика и Усти съ двухъ сторонъ ползли на судно, но пока нкоторые батраки купца храбро защищались, отбиваясь топорами, вилами и чмъ попало, а самъ купецъ съ приказчикомъ палили изъ ружей, боле дюжины другихъ бросалось съ судна въ воду, спасаясь на острова. Но въ эту минуту прицлившійся къ борту Орликъ вдругъ вскрикнулъ и свалился назадъ въ лодку; живо поднялся онъ на ноги, но почуялъ жгучую боль въ плеч; онъ былъ раненъ въ общей свалк шальной пулей — спасибо не въ лобъ, быть бы убиту! утшалъ себя эсаулъ.
Посл недолгой свалки, гд пуще всхъ орудовалъ, ревелъ, какъ зврь, и крошилъ все топоромъ Малина, — бляна была взята.
Человкъ десятокъ раненыхъ на-смерть валялось на окровавленномъ помост; часть батраковъ сбилась пугливо въ кучку и молила уже о пощад, часть убжала и попряталась въ трюмъ, а остальные, побросавшись съ судна, расплывались и барахтались кругомъ въ вод. Кто уплывалъ, а кто, вскрикивая, купался и тонулъ.
— Вяжи! раздалась команда Орлика.
— Стой, Малина, буде! Стой! кричалъ Устя, ухвативъ разсвирпвшаго каторжника за воротъ. Сибирный налзалъ на кучку парней, молившую о пощад, и уже разрубилъ еще двухъ человкъ безъ надобности.
Чрезъ четверть часа на блян стало почти тихо.
Купецъ съ дюжиной своихъ батраковъ молча сидли въ куч на мосту, вс связанные по рукамъ и ногамъ.
Недалеко ухалъ по низовью купецъ!
Хитрое колно, что надумалъ Душкинъ, не удалось. Сильно оробли сначала молодцы-устинцы, когда увидли, что надо лзть на сломъ къ блян, на которой куча народу, да чуть не вс при ружьяхъ, да къ тому еще и огромная «гаубица» пушка торчитъ и блеститъ на носу.
Не застрли Орликъ перваго труса калмыка, что бросился изъ лодки на-утекъ отъ битвы, да не будь въ отряд Усти отчаяннаго Малины, пожалуй бы и прохалъ купепъ невредимо. Но каторжникъ ползъ, какъ голодный волкъ, первый прицпился къ блян изъ лодки и, порубивъ ближайшихъ у борта, махнулъ на мостъ, очищая топоромъ безопасный путь для другихъ молодцовъ. Лзть на сломъ — пустое дло, когда есть одинъ либо два отчаянныхъ молодца, что шагаютъ первыми.
А затя купца была хоть и смшная, а не глупая.
Да и былъ бы правъ, если бы не отчаянные молодцы-разбойники, что ползли на кажущуюся врную смерть.
Вотъ отъ этихъ-то ряженыхъ бабъ, деревянныхъ ружей и картонной гаубицы-пушки и смялась вся Казань, провожая Душкина въ путь.
Если купецъ, связанный теперь, помертвдый отъ страха и отъ горя, сидлъ тихо и смирно, дико озираясь, а вокругъ него сидли, тоже скрученные веревками, его батраки и тоже робко поглядывали на атамана и эсаула — то молодцы-устинцы не дремали и не отдыхали. Опрокинутыя лодки вытаскивали на берегъ, а весла ловили въ вод и все готовили и ладили, чтобы перевозить плнныхъ въ поселокъ.
Къ вечеру вс они съ бляны были перевезены и разсажены по разнымъ хатамъ подъ надзоромъ бабъ и молодежи. Устя былъ у себя въ дом и внимательно считалъ деньги, отобранныя у купца, которыхъ оказалось безъ малаго триста рублей, серебромъ и мдью.
Орликъ остался ночевать на блян, чтобы съ утра заняться со всми молодцами дломъ нешуточнымъ: снять судно съ мели и направить его сначала ниже, дальше отъ Устинова Яра, а затмъ другимъ рукавомъ доставить гужемъ и причалить къ своему берегу для разгрузки. Орликъ былъ въ дух, веселъ, несмотря на сильную боль въ плеч отъ раны.
Ванька Черный общался ему на утро доискаться до пули и вытащить ее;
— Только чуръ не драться, эсаулъ! упрашивалъ Черный.
— Да не буду же, дуракъ! уговаривалъ его Орлцкъ.
— Вс вы такъ-то сказываете нашему брату-знахарю, говорилъ Черный, — а какъ за дло примешься, вы орать и по рож. А что проку! Только хуже отъ того. Я у одного такъ-то вотъ молодца въ Сызрани пулю, далече застрявшую, три дня искалъ и нашелъ… Сталъ тащить вилочкой, и серебряной, не простой… а онъ мн въ волосы вцпился.
— Ну, что же?
— Я пулю-то и бросилъ…
— Ну, а потомъ…
— Она и ушла, и пропала…
— Какъ пропала? Что врешь, дуракъ.
— Ей-Богу, такъ и не нашли потомъ; ушла ему въ нутро.
— Съ ней онъ и остался? воскликнулъ Орликъ.
— Встимо, съ ней.
— И живъ?
— Сказываютъ: ничего, живетъ! недовольнымъ голосомъ проговорилъ Черный.
— Ну, стало такъ и слдоваетъ быть. На одинъ золотникъ на земл тяжеле сталъ! шутилъ Орликъ. Это не бда. Отъ грха смертнаго на душ, сказываютъ, человкъ на цлый пудъ земл тяжеле. Не достанешь моей — и такъ прохожу.