Атаман Устя
Шрифт:
— Ну, вотъ. Я проведу самъ. Такъ и быть.
— Ну, спасибо. Мн вотъ будто и легче, весело вымолвилъ Устя, вставая.
Орликъ разсмялся.
— Ну, гляди вотъ… Ну, какой же ты атаманъ разбойный. А? Нешто они такіе бываютъ? Ты вдь пичуги бы не тронулъ. Теб, сказываетъ Ордунья, бываетъ курицу жаль зарзать для обда.
— Да… кабы атаманить и не убивать никого, было бы лучше.
— Тогда не надо атаманить — а жить такъ, какъ я теб сто разъ предлагалъ.
— Нтъ, эдакъ я тоже не хочу, воля моя мн дорога, да и все это мн по сердцу; только бы безвинныхъ не убивать. Въ битв, на разбо другое дло… Я самъ, когда въ меня палятъ, валяю тоже въ кого попало; но такъ вотъ, взять связаннаго
Орликъ смялся, весело глядя на Устю.
— Чему ты? Вдь ты такъ же судишь; самъ говорилъ сколько разъ, что убить не въ битв, а такъ…. вотъ какъ Малина можетъ… ты не можешь. Говорилъ вдь?
— Говорилъ и говорю. Да только вдь я же и не стою за эту жизнь разбойную, какъ ты. Я здсь изъ-за тебя…. а ты изъ за чего? Ты по своей охот?
— Я… знаешь вдь, такая судьба привела на Волгу; горе было.
— Было, да. А теперь? Иди за мной и другой жизнью заживемъ.
— Ну, брось… опять за старое… Такъ купца присылать къ теб, или самъ его возьмешь отъ меня?
— Нтъ… Пусть сидитъ… Ночью я его уведу изъ Яра и поставлю на камышинскую дорогу.
— На Камышинъ?
— Встимо; они, гляди, молодцы-то наши, каждую ночь стерегутъ саратовскую дорогу, чуя, что ты хочешь его освободить.
— Правда твоя… Ну, прости, пора мн.
— Прости, помни же, Устя, ныншній день. Я буду надежду имть.
— Ну, прости…
— Слышу… А ты помни.
— Ладно.
— Я вдь не баловался. Застрлиться мн никогда не долго.
Устя махнулъ рукой и пошелъ вонъ изъ хаты, но взглядъ его, видно, что-то сказалъ Орлику; эсаулъ вздохнулъ бодре, и лицо его просвтлло.
— Авось, сердце твое не каменное! шепнулъ онъ вслдъ атаману.
XXI
Кто таковъ атаманъ Устя и откуда онъ — никто изъ разбойниковъ не зналъ и всякій гадалъ на свой ладъ.
Только эсаулъ Орликъ, дядька Ефремычъ и сынъ прежняго атамана, Петрынь, знали правду, знали, что Устя не парень, а двица!
Да, атаманъ съ красивыми яркими глазами, съ орлинымъ взглядомъ, всякаго поражавшимъ отвагою, но съ женскимъ, даже полудтскимъ маленькимъ ртомъ и чудной заячьей губкой, въ которыхъ подчасъ сказывалось лишь одно добродушіе до наивности, этотъ молодецъ атаманъ была двадцатилтняя двушка; и если Устя казалась тощимъ и худотлымъ парнемъ, то разв потому, что для молодца требовалось иныхъ плечей и рукъ, иной дюжей спины. Устя была станомъ такъ же красива, какъ и лицомъ, полна и стройна, но въ мужской одежд она казалась малорослымъ и худымъ парнемъ. Только грудь этого атамана была хотя и годная по виду для парня, для двицы была не особенно высока; но Уст это обстоятельство было на-руку, а иначе мудрено бы было и прослыть за молодца въ глазахъ того сброда, которымъ атаманъ командовалъ.
Откуда же взялась и кто такая была молодица и красавица Устинья?
Лтъ съ двадцать назадъ въ одной станиц войска Донского поселился съ женой новый молодой священникъ. Красноярская станица была большое и богатое поселеніе, въ которомъ насчитывалось боле двухсотъ дворовъ. Земли у казаковъ было вволю, никто не зналъ даже, гд кончается земля, которую они считали своей; паши, гд и сколько хочешь; гд ни горка со склономъ на солнце, разводи бахчи, гд ни рчка, лови рыбу, гд ни луга заливные, разводи и паси скотину — полное раздолье и приволье.
Кругомъ Красноярской станицы верстъ на двсти, иногда и триста, было все то же богатство, все то же раздолье, та же ширь, и та же жизнь, мирная и богатая, какъ у Христа за пазухой. Изрдка только тревожила эту жизнь разная татарва — хивинцы, кубанцы — своими набгами. Но казаки привыкли возиться съ татарвой испоконъ
Станичный красноярскій священникъ- жилъ богато, такъ какъ прихожане его любили, дарили, да и народъ все былъ богомольный, который на храмъ и на причтъ не жаллъ удлять по мр силъ.
Священникъ, отецъ еодоръ, былъ уже давно женатъ на доброй и красивой казачк изъ Цимлянской станицы. Ему было уже за тридцать лтъ, жен около двадцати пяти; жили они дружно и мирно, но дтей у нихъ не было.
Отецъ еодоръ былъ человкъ хилый и болзненный, который за недлю ужь непремнно одинъ разъ свалится съ ногъ и полежитъ недужась зимой у печки, лтомъ въ саду, грясь на солнышк. Во сколько хилъ былъ тихій и ласковый ко всмъ попъ, во столько цвла здоровьемъ попадья; на «матушку» многіе молодцы-казаки любовались и заглядывались, а старые люди и жалли.
— Эхъ, здорова, а пропадаетъ зря, говорили они. Не по батюшк матушка. Онъ только въ чемъ душа держится, а она кровь съ молокомъ.
Часто грустили мужъ съ женой, что при ихъ достатк и дружномъ житіи Богъ дтей не даетъ имъ. Въ особенности горевалъ объ этомъ самъ отецъ еодоръ.
Онъ будто на зло обожалъ дтей до страсти, и что станичные баловники-ребятишки позволяли себ съ батюшкой, было даже зазорно людямъ.
— Отхворости ты ихъ! часто говорили попу. — Чего ты имъ волю даешь надъ собой умничать. На этихъ пострловъ одна заручка — прутъ. Дерево Господь на топливо человкамъ раститъ, а вточки на розги растутъ.
— За что ихъ? Пущай. Они на то и малы, чтобы баловать, отвчалъ добродушно священникъ.
Разумется, ребятишки любили батюшку чуть не больше своихъ родныхъ, и за всякой затей, со всякой шалостью лзли къ отцу еодору.
Однажды на станиц былъ сполохъ, и старшина объявилъ, что все славное войско донское поршило новый походъ за Кубань, проучить поганцевъ сосдей, что покоя не даютъ четыре года, все грабятъ православныхъ.
— Да и кости расправить пора. Засидлись атаманы казаки. Надо сбгать за добычей, за золотомъ, шелками и камнями самоцвтными.
Человкъ съ полсотни собралось и съ Красноярской станицы, пожилыхъ и молодыхъ, и присоединились къ войску. Чрезъ годъ посл лихого дальняго похода донцы вернулись съ богатой добычей. Вернулись домой и красноярцы; у нихъ тоже былъ табунъ коней, арбы съ товаромъ и вьюки со всякой всячиной.
Вмст съ добычей пригнали донцы и сотню плнныхъ, изъ которой на станицу пришлось по дувану пять человкъ; женщина, уже пожилая, дв маленькія двочки умершаго въ дорог кубанца, одинъ молодой парень и одинъ уже старикъ, не всть зачмъ угнанный казаками съ родины. Сказывали, самъ онъ за кмъ то изъ взятыхъ увязался, не хотлъ разстаться, кажется, за дочерью. А кому и когда по дувану дочь досталась, теперь никто и не зналъ. Старикъ затосковалъ по дочери и по родин и скоро померъ.