Этот мир не для нежных
Шрифт:
«Это человек говорил о нём, словно о животном», — с каким-то инстинктивным, выворачивающим тошнотой ужасом подумала она. А потом ещё подумала, что гид вообще обо всех жителях этой местности говорит, как о животных. И о том, что давно уже не видела ни одной зверушки. Если не считать найтеу, которые казались ей вовсе и не настоящими животными.
Глава 4. Сквозь бутылочное стекло
Жёлтые стражи были единственным хансангом, посещавшим Тома в Цафе. Если раньше они заходили в посёлок банхалов только время от времени, то, чем дальше, тем чаще Теки появлялись здесь, обычно среди белого дня, когда Цафе, как правило, пустовало. Устраивались в углу за столом,
В один из таких дней, когда к отцу пришли гости, Сана с Леей играли в небольшом чуланчике у подножья лестницы, ведущей на второй, жилой этаж, и нечаянно уснули прямо среди хозяйственной утвари.
– Это странно и опасно, – Сана проснулась и от голоса Тома, и от того, что древко старой высокой метлы больно упёрлось в её бок. Девочка не видела людей, беседующие не заметили их с Леей, но всё сказанное она слышала отчётливо.
– Я не понимаю, но вижу, что-то тебя беспокоит, – это точно один из жёлтых, кажется, Джемин. Сана не очень различала их по голосам. Честно говоря, тогда она их и внешне ещё не очень различала.
Том помолчал немного, затем произнёс, словно через силу:
– Мне кажется, Сана умеет читать притчники.
Раздался грохот кружки, свалившейся на пол, следом шумно упала табуретка. Кто-то вскочил, не замечая, что опрокидывает всё вокруг.
– Если это так, то мы сможем…
Очевидно, Том одёрнул вскочившего за рукав, призывая сесть на место. Следом он, аккуратно подбирая слова, сказал:
– Не думаю. Даже если это и так – а мне только кажется – сейчас она всё равно ещё маленький ребёнок. Даже если (я подчеркиваю, ЕСЛИ) она что-то и умеет, кто может дать гарантию, что мы поймём ребёнка правильно? Это большая ответственность. Если исказить оставленное нам, это ещё хуже, чем, если вообще ничего не увидеть.
– Ты прав, – ответил второй Теки, не тот, который уронил кружку и табуретку. – В таком случае, если её умение подтвердится, нам остаётся только ждать, когда Сана вырастет. И сможет правильно передать сказанное притчниками.
Они замолчали ненадолго. Сана поняла, что говорили о ней, и в этом было нечто пугающее. Девочке очень хотелось разрыдаться в голос, чтобы отец тут же нашёл её и Лею, подхватил, обнял, укрыл большими руками от всего страшного и неведомого, но в то же время она понимала, что лучше всего сейчас сидеть тихо. Дышать было трудно, и сначала незамеченное древко метлы, свалившееся из-за вёдер, уже больно упиралось в бок малышки своим тупым концом. Но Сана, чувствуя, что решается что-то важное, не шевелилась.
– Сану нужно учить, – прозвучал голос нетерпеливого. – Ты сможешь сам?
– Я был когда-то рыцарем, – гордо сказал Том, но тут же поник, – но не уверен, что смогу правильно сделать это.
– Нам нужен мастер, – сказал второй. – Если то, о чём ты говоришь, Том, окажется правдой, другого выхода нет. Мы должны будем рассказать изобретателю. Никто из нас не сможет учить девочку правильно.
– Рыцари небрежно относятся к занятиям, – вздохнул другой жёлтый. – Их больше интересует спорт. Иногда рыцари жалеют об этом, только слишком поздно.
Сана услышала, как отец встал и прошёлся по залу. Звуки его шагов она могла отличить от всех прочих с закрытыми глазами.
– Нет, – сказал он. – Мы никому не скажем об этом. Дайте мне слово Теки, что никто никогда не узнает о том, что моя дочь видит. Тогда я не пожалею, что рассказал вам.
– Но Том! – они сказали это хором.
– Нет! – повторил отец. – Никто и никогда. Клянётесь?
Они, конечно, поклялись.
Этот разговор с высоты прожитых Саной восьми лет происходил очень давно – половину хансанга назад. Можно сказать, что это случилось в незапамятные уже времена, и помнила она этот случай словно во сне – смутно и обрывками, но всё же помнила. И с тех пор каждый раз ловила испуганный взгляд Тома, когда он замечал её интерес к притчникам . Поэтому и старалась смотреть
Картинок было очень много. Настолько, что можно было разглядывать хоть сто раз по пять хансангов, а всё равно каждую не досмотришь до конца. Одну историю можно считывать хоть сутками подряд и каждый день, события в ней менялись, словно там, на притчниках все эти люди жили по-настоящему, только почему-то закованные в раму окна. Сана просто не могла запомнить, в какой точке находился прошлый сюжет, и она начинала смотреть каждый раз что-то другое. Люди, которые оживали на раме под её взглядом, были очень разными. Но среди них не было хансангов, и они, судя по всему совсем не страдали от этого. Крайне удивительно.
Как-то раз она видела огромный зал. В жизни Сана не встречала такой масштабной красоты. С потолка гроздьями свешивались подвески гигантских люстр, очень похожих на радужную башню, которую им с Леей однажды показали рыцари Теки. Подвески так же бликовали и светились, разбивая на множество искрящихся капель всё пространство зала. Под люстрами на бархатных креслах сидели люди и смотрели в одну точку. Это был светлый круг, в середине которого один человек бил кончиками пальцев по большому гладкому ящику. Над ящиком колом стояла открытая крышка, которая отражала своей глянцевой поверхностью и того, на кого все смотрели, и стекающие хрусталём в зал люстры и даже людей, которые сидели ближе всего к светлому кругу. Сана долго ждала, что же произойдёт в этом зале, потому что люди явно чего-то ждали (и некоторые со счастливыми улыбками на лицах), но так ничего и не дождалась. Человек в круге света всё бил и бил пальцами по ящику, а потом вдруг встал, наклонился, выпрямился и ушёл. Это была загадочная картинка.
А однажды это была история о том, как по улицам белокаменного, утопающего в серебристых цветах города, словно по морю, вдруг пошли волны. Земля смялась брошенной тряпкой, в складках этих то тут, то там появлялись зияющие трещины, как беззубые улыбки противного старика Джоба. Но эти трещины тут же исчезали, втягивая в себя оказавшихся поблизости людей. От кухонных очагов среди обломков занимались языки пламени – невыносимо ярким красным в этом кипенном царстве, – и с жадностью набрасывались на всё, что попадалось по пути. Под порывом ветра они тут же превращались в столбы огня. Уцелевшие люди бежали от разверзнутой пасти земли по перекошенным улицам, и неба не было видно от вздымающейся пыли и обломков разваливающихся зданий. Бежали к морю, к новому причалу, который казался мощным. Но с очередным подземным ударом постамент причала резко осел и вместе с обезумевшими от ужаса людьми бесследно исчез в громадной водной воронке, которую втянуло в себя море. Обломки снесённых мостов, снасти разбитых кораблей, разрушенные здания — всё это переплелось в один огромный клубок. Тут же целая часть города, постепенно оседая, с грохотом погрузилась в море. Целиком и величественно здания опускались на дно.
Затаив дыхание и сжав до боли кулаки, Сана переживала эту историю. И смотреть, казалось, нет сил, и взгляд оторвать – никакой возможности. Когда немного развеялась пыль, она увидела, как в мёртвом, разрушенном городе прямо посередине бывшей центральной улицы ползёт в разные стороны земля. Белоснежное пространство заливалось бурым, грязным – два пласта силой, идущей откуда-то из самого нутра земли, разрывали монолитную твердь. А между ними, разъезжающимися в разные стороны, выталкивалась наружу тонкая плёнка, пузырясь прозрачным куполом. Она затягивала растущий проём серебристым мерцанием. Как новая розовая кожица в том месте, где обдерёшь коленку. Плёнка пульсировала сначала нежно и трепетно, выбрасывая в оседающую пыль разноцветные искры, затем всё грубее и грубее, словно обветривалась, закалялась на ветру. Пласты разъехались уже столь далеко за пределы картинки, что Сана перестала видеть их края. А затвердевшая плёнка уже мало чем отличалась от исконной тверди земли. Серой, бурой. Такой, как Сана привыкла видеть в посёлке банхалов.